Чтение онлайн

Так: предчувствие не обмануло ни меня, ни Мерварта.

— Но ведь шеф еще не выходит по болезни! Пошварж вздохнул, как если б имел дело с неисправимым тупицей.

— А ты не думаешь, что в этом — определенная выгода и для него самого? Обсуждать этот вопрос в его присутствии было бы для него куда тягостнее, и вряд ли удастся предотвратить кое-какие неделикатные выступления, скажем заведующего виварием, у него трения с Мервартом, а оттенки отношений внутри института ему мало известны, и о подлинной сути данного дела он понятия не имеет. А так мы сообщили бы шефу, постфактум и с максимальной деликатностью, решение собрания. К тому же это будет не окончательный приговор, а всего лишь рекомендация! У Мерварта, естественно, будет полная возможность высказать свою позицию, когда он поправится, может не согласиться, предпринять, что сочтет нужным…

Почему именно в этот момент перед моими глазами встала рыжая грива Роберта Давида? Что сказал бы он по этому поводу? Скорее всего, вот что: нет ничего нового под луной, люди всегда делились на два типа: одни создают богатства, другие за него дерутся…

— Страшно мне все это не нравится… И ты, конечно, понимаешь, дело-то близко затрагивает меня, поскольку я связан с Мервартом личными отношениями…

И тут же — ощущение стыда: мои слова — какая это слабая, безнадежно слабая защита в сравнении с тем, что я обещал Мерварту!

— Понимаю, разумеется, но ты взгляни на все это с точки зрения твоей работы: чувствуешь же ты ответственность за дело, а наука не терпит сентиментальности! И еще, думается мне, ты был бы вовсе не против заведовать всем стационаром. По-товарищески советую: не выступай против самого себя…

А ты порядочный демагог, коллега Пошварж… И хороший коммерсант. А может, и хороший режиссер: откуда ты, например, заранее знаешь, о чем будет говорить заведующий виварием? Ведь, по твоим же словам, он, в общем, понятия не имеет, в чем суть? Может быть, тебе выгодно, чтобы наряду с выступлениями интеллектуалов прозвучал голос простого служащего, почти рабочего?

Бывают положения, когда человеку настоятельно необходимо участие близкой, самой близкой души.

Лаборатория — этажом выше; Люция, сидя на вертящемся табурете за спектрофотометром, устремила на него свои дразняще-раскосые, словно вечно радостные глаза.

— Как ты кстати, Мариан! Мне нужно срочно посоветоваться…

— Но совет нужен и мне, потому я и пришел.

— Заранее волнуюсь!

Мариан вкратце изложил ей проблему по имени «Богдан Мерварт».

— Я вроде альпиниста, балансирующего на узком скалистом гребне, как на острие ножа: в какую бы сторону ни упал, всюду страшная бездна укоров совести…

Даже когда Люция сидит, фигура ее не теряет прямой, спортивной осанки; и слабый аромат ее неизменных духов перебивает обычные лабораторные запахи.

— Выход, по-моему, довольно прост: надо пройти по этому гребню, не падая ни туда, ни сюда…

Мариан шел домой, где атмосфера с каждым днем становилась все более негостеприимной и где глухое напряжение отчужденности, возрастающей, несмотря на все усилия Миши, можно было заглушить, только запершись в кабинете; Мариан бывал рад, когда из бывшей детской доносились частые щелчки кинокамеры. Он замедлял шаги, и порой ему казалось, что портфель с только что полученными специальными публикациями волочится чуть ли не по земле.

Какое право имеет Крчма еще и сегодня вмешиваться в наши дела и, даже отсутствуя физически, подавать голос откуда-то из глубин нашей совести? Видит бог, я уже давно забыл, какие книги написал, допустим, Алоис Войтех Шмиовский, а вот некоторые изречения, мимоходом брошенные Робертом Давидом, отчего-то никак не вытравить из сознания, и всплывают они в самый неподходящий момент.

Нельзя реветь — Мишь старалась утвердиться в этом решении; «юдоль слез» — для дюжинных женщин, я не такая. Если б не позвонил Крчма, что придет, я убежала бы из дому, чтобы не смотреть, как Мариан укладывает в чемодан книги по своей специальности, снимая их с полок: кроме самых необходимых личных вещей, он великодушно оставляет мне все, в том числе художественную литературу. До отчаяния тяжелая похоронная атмосфера — человек собирается в путь, с которого возврата не будет. Были б хоть две души, ставшие безразличными друг другу, отгороженные стеной взаимного непонимания, две души, которым расставание несло бы обоюдное облегчение, — а так… День, обозначенный в решении суда, наступит ровно через неделю, и дата эта — как день казни.

Из ящиков машинописного столика Мариан извлек какие-то записи, поставил низенькую портативную машинку возле чемодана с книгами. Даже вещи, составлявшие одно целое, разлучаются навсегда: осиротевший машинописный столик остается, чтобы каждый день напоминать, что все это не дурной сон. Закрыть глаза — и прочь, оставить Мариана одного в квартире, пускай берет, что хочет…

Энергичный звонок в дверь — на пороге хмурый Роберт Давид. Одет тщательнее, чем обычно; для своих шестидесяти двух лет выглядит прекрасно, даже вроде помолодел после смерти Шарлотты.

— Я услышал эту скверную новость от Пирка, — едва поздоровавшись, обратился Крчма к Мариану. — Ваш развод, пожалуй, самое большое разочарование из всех, когда-либо испытанных мной от вас семерых…

Почему он включает в эту жалобу и меня, я-то его не разочаровывала! Но Крчма тут же поправился:

— Неужто тебе надо было доводить до этого?.. Визит Крчмы и его тон, видимо, меньше всего были по душе Мариану. Пускай же он раз в кои-то веки услышит справедливую и объективную оценку своего поступка, услышит ее от человека, прекрасно знающего, кто виновник, а кто жертва. Мариан неохотно пригласил гостя сесть.

— Все куда сложнее, пан профессор. Мне, конечно, жаль, что вместо благодарности я принес вам разочарование, но…

— Благодарности я от тебя никогда не ждал! — оборвал его Крчма. — Я не такой блаженный, как бедняга старый Мерварт…

У Мариана нервно задрожала поднятая бровь. Как всегда.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Да понимаешь, и очень хорошо. Если ты и обязан кому благодарностью, то именно Мерварту — ему в первую голову обязан ты своей карьерой!

Температура настроения быстро близилась к точке замерзания.

— Откуда у вас столь точная информация?

Он не прибавил «пан профессор», а это было весьма знаменательно для всегда вежливого Мариана.

— Мерварт ходит к Штурсе слушать наш квартет.

— Он на меня жаловался?

— Никогда он не унизится до подобных вещей! — взорвался Крчма, словно ужаленный. — С кем ты его спутал?

Прежде чем ответить, Мариан, наверное, мысленно просчитал до пяти: его нарочито спокойный тон противоречил игре мышц побледневшего лица.

— Я сожалею, что не смог заступиться за него; но вы, конечно, знаете, что в это время я был за границей.

— Не делай из меня дурака! — Крчма вскочил с кресла, заходил, громко топая, по комнате, заложив руки за спину. — Куда девалось твое благородство, за которое тебя когда-то уважал весь класс, а некоторые даже изрядно ненавидели? По какой цене ты его продал? Ты знаешь теперь только свои интересы! Ради карьеры не поколебался шагать по трупам! По трупам Мерварта и Миши!

Если б не печальные обстоятельства, Миши стало бы смешно смотреть, как эти двое, взволнованно меряя шагами комнату, всякий раз встречаются посередине; но сейчас она только бессильно прислонилась к стене. Наконец Мариан остановился у своего стола, с отсутствующим видом разворошил стопку каких-то оттисков. Пауза в дуэли: Крчма тоже остановился в углу, брови встопорщены, голова наклонена, как у быка на арене.