Чтение онлайн

Лестница в патрицианском доме конца прошлого века вилась эллиптической спиралью. «Поднимаюсь по спирали», — подумал Мариан, но тотчас отверг такую образную формулу. Всего второй раз за все годы совместной работы идет он к Мерварту, в его квартиру на набережной Влтавы, на сей раз по его просьбе.

На пороге кабинета Мариан застыл как вкопанный. Еще во времена учебы он не раз спрашивал себя, как может столь великий дух вмещаться в столь малом теле? Теперь же с кресла за письменным столом поднялась словно тень профессора. Мерварт еще больше исхудал, лицо серо-желтое, глаза глубоко ввалились, из-под реденьких белых волос сквозят охряного цвета пятна на коже — у него что-то с печенью, ходили толки по институту.

— Поскольку вы по возвращении из Соединенных Штатов уже снова вполне освоились в нашем заведении, я хотел бы побеседовать с вами как со своим ближайшим сотрудником, — заговорил Мерварт, коротко расспросив Мариана о его заокеанских впечатлениях; большая часть их уже была известна профессору из пространных докладов Мариана по телефону.

— Ближайшим сотрудником? Лестно слышать, пан профессор.

— Вы сами отлично это знаете, хотя за двадцать лет, считая со времени окончания вами гимназии, я не раз кое в чем упрекал вас. Например, в том, что вы слишком привержены к современной аппаратуре, я уже доказывал, что в науке большие явления разглядишь и без многократного увеличения. Вы слишком сосредоточились на поисках рабочих методов; я же толковал вам, что нужно искать методы для решения проблем, а не проблемы, которые можно было бы решать методами, разработанными вами.

Но в целом, по-моему, нам с вами всегда удавалось преодолеть обычные между поколениями разногласия.

Правильно ли я угадываю, к чему клонится это нейтральное вступление?

— Как вам, несомненно, известно, за тот год, что вы сводили с ума молодых американок, я на три месяца выбыл из строя, причем половину этого срока провел в больнице. Теперь я твердо верю, что не минет и месяца, как я смогу работать в полную силу. Но подойдем in medias res [83] : моя болезнь, как и следовало ожидать, дала удобный повод для помыслов о смене караула в институте…

Так — я не ошибся.

— И кто же, как вы полагаете, в этом случае?.. — Впрочем, зачем я спрашиваю, когда знаю наверняка?

— Нам с вами нет смысла играть в прятки: коллега Пошварж недавно заявил, что я похож на престарелую балерину, которая способна еще дать совет молодым, однако сама танцевать уже не может. Потрясающа человеческая малость некоторых наших сослуживцев: еще и суток не прошло, как один из них донес мне об этом… Ценю остроумие Пошваржа, но он не совсем точен: еще и сегодня, если ко мне является лаборантка, у которой что-то не получается, я просто показываю ей, как надо это делать. Буду с вами совершенно откровенен: с моей точки зрения, такая смена караула была бы несколько преждевременной. Конечно, у людей науки — за редкими исключениями — по мере накопления знаний снижается оригинальность мышления и способность к интуиции: слишком большой опыт, излишний объем знаний парадоксальным образом становятся тормозом, препятствием для свежего, независимого взгляда — этой привилегии молодости. Правда также и то, что к концу карьеры многие из нас настолько утрачивают способность к беспристрастной оценке, что даже малейшему своему открытию приписывают несоразмерно большую важность…

— Но все это нисколько не относится к вам, пан профессор.

— Твердо надеюсь, хотя старики приобретают некоторые черты, сходные с детскими, прежде всего в том, что им не хватает самокритики. Однако трагедией большинства людей науки остается то, что тело стареет быстрее, чем дух. Признаюсь вам, меня ужасает мысль о вынужденной бездеятельности. Я не настолько безумен, чтоб поверить обычным аргументам утешителей — мол, пан профессор, вы ведь можете по-прежнему приходить в институт, вы всегда будете дорогим гостем и советчиком, а если вы работаете над какой-нибудь проблемой, то лаборатории со всем оборудованием, разумеется, в вашем распоряжении…

— Я бы сказал, вы слишком мрачно оцениваете настроение в нашем — вернее, в вашем — институте. Я ничего не слышал о каких-то ваших преждевременных похоронах. Правда, мне, быть может, еще не во всем удалось разобраться после моего возвращения. Высокая репутация нашего, как вы выразились, «заведения» — прежде всего ваша заслуга.

— Если и есть тут хоть малая моя доля, это не оградит меня от печальных признаков приближения времени, когда надо подводить итоги жизни. Врачи насильно держат меня дома, и у меня вдруг появилась масса свободного времени; однако давняя моя мечта — например, о том, сколько книг я прочитаю, когда уйду на пенсию, — оказалась неосуществимой. Мысль, всей жизнью приученная к определенной системе творчества, не мирится с пассивностью — даже при чтении толстого романа… Оказывается, если накопленная энергия не находит нужной разрядки, возникает некое смещение понятий: человеком овладевает чувство неуверенности, депрессия, он начинает предаваться этакому ипохондрическому самоанализу, пристально наблюдает за своим телом и мыслью… Вы, конечно, уже поняли, зачем я вас пригласил: преждевременный уход на пенсию равносилен для меня духовной смерти. Я чувствую в себе достаточно сил еще на несколько лет научной работы.

— Конечно, понял, едва только вы заговорили, пан профессор. Лично я стольким обязан вам, что было бы несовместимо ни с какой логикой, точнее — этикой, если б именно я не воспротивился попыткам, какие вы приписываете Пошваржу. Впрочем, мне кажется, его одинокий голос вряд ли имеет надежду на успех, а о каких-либо союзниках Пошваржа в этом вопросе я пока не слыхал. Но не сомневайтесь, я всем расскажу, и на ученом совете, и в парткоме, в какой духовной бодрости я вас застал, сколько у вас планов на будущее…

Что это я выражаюсь такими безличными фразами, не нахожу ни единого сколько-нибудь сердечного слова, когда роли переменились — впервые в жизни! — и Мерварту нужно что-то от меня? Если я правильно читаю по его лицу, словно стянутому болезнью, — нет, Мерварт ничуть не боится смерти, как, впрочем, все люди, чья жизнь действительно имеет великую ценность; Мерварт боится, как бы у него не отняли смысл жизни! Насколько легче ему стало, когда именно во мне он нашел опору!

— Мне очень не хотелось бы, пан профессор, чтобы вы приняли это в виде некоей компенсации, некоего торга по принципу «ты мне, я тебе». Нет, я все равно обратился бы к вам в ближайшие дни с этим предложением, так что теперь я просто пользуюсь случаем избавить вас от моего вторичного посещения. Не расширить ли наш стационар, образовав небольшое отделение специально для опухолевых заболеваний, я имею в виду лейкозы вообще? Не отрицаю, разумеется, эти новые места в лечебном смысле находились бы исключительно в моем подчинении… Что вы скажете на это?

Мерварт опешил. Посмотрел на часы, из стеклянной трубочки, лежавшей на столе, отсыпал в ладонь какие-то пилюльки, запил их минералкой. Встал; заметно было, что он хочет пройти пружинистым шагом, но сказывалась физическая слабость. Дойдя до окна, вернулся на место.

Вот теперь будет интересно. По предварительному зондажу я отлично знаю, что вы не одобряете эту идею, дорогой профессор. Но теперь вы на распутье: как быть? Уступить, вопреки своему убеждению, человеку, который вам очень нужен, или стоять на своем, тем самым рискуя загнать просителя в лагерь оппозиции?

— Вы полагаете, успехи нашего института в этой области настолько высоки, что оправдывают открытие такого отделения? Когда лечение этих болезней осуществляется в целом ряде клинических больниц? И потом: о реорганизации нашего стационара путем пристройки нового помещения не может быть и речи; следовательно, решать этот вопрос придется только за счет количества прочих коек и даже за счет лечебного процесса вообще. Пришлось бы ликвидировать другие лаборатории или рабочие места, что означало бы еще больше стеснить сотрудников, и без того размещенных не так уж просторно…

— То есть, если я правильно понял, вы никоим образом не склонны принять мое предложение.

Мерварт поглядел в лицо Мариану — прямо и в то же время с сожалением.

— Если я хочу объективно защищать интересы института в целом — не склонен.

«Вот я снова спускаюсь по спирали», — пришла Мариану мысль уже на лестнице, и он второй раз отверг такой образ. Шляпу долой перед вами, мой благодетель и давний меценат… Мало кто на вашем месте занял бы такую позицию — и это после нашего с вами довольно одностороннего разговора…