Чтение онлайн

— Мы создаем идеалы не для того, чтоб сравняться с ними, они только указывают нам путь — так когда-то выразился ты сам, имея в виду Мерварта. А теперь, в своем тщеславном высокомерии, ты воображаешь, будто не только сравнялся с ним, но превзошел его!

Мариан повернулся лицом к Крчме и как-то торжествен, но опустил руки.

— Пан профессор! — заговорил он взволнованно, чужим голосом. — Я уважаю вас, но очень прошу — не вмешивайтесь в мои дела и в мою личную жизнь. Здесь все еще мой дом, а вы присваиваете право… словно вы… мой отец!

— А я и есть отец! — крикнул Крчма, и голос его сорвался. — Прости…

Он склонил голову и каким-то вдруг странно неуверенным шагом отошел к креслу, без сил опустился в него. Дрожащими руками зажег сигару, но забыл обрезать конец, сигара не тянула, он не сразу это осознал.

— Я бы сказал, мы уже слишком взрослые, чтоб нас забавляла эта игра!

— Мариан! — вскричала Мишь, но в его жестком взгляде уже не было ни следа прежней терпимости, и Мишь с каким-то холодком страха почувствовала: происходит что-то злое и, главное, непоправимое. У нее на глазах умирает то, что целых четверть века так сильно влияло на ее жизнь, как и на жизнь Мариана; с этой минуты старый человек в кресле никогда уже не будет для Мариана Робертом Давидом.

— Простите, но ваш романтический гуманизм нынче бесполезен и до смешного анахроничен! Согласитесь наконец, что многое попросту идет не так, как вы себе наивно представляете, и оставьте в покое нашу Семерку!

— Говори за себя одного, Мариан! — Мишь услышала собственный неожиданно громкий голос. — Никто тебя не уполномочил быть нашим адвокатом!

Господи, да ведь Мариан осмеливается сказать вслух о своем интеллектуальном превосходстве над Крчмой! Этот сдержанный, рассудительный, всегда вежливый Мариан без стыда дает понять, что перерос учителя! Но лавина уже тронулась с места, никто и ничто не помешает ей в разрушительном падении рухнуть на самое дно, оставляя за собой мертвую пустыню…

— Хорошо, говорю за себя: прошу учесть, что я уже двадцать лет как совершеннолетний; я сам отвечаю за свои поступки и никому не позволю вмешиваться в мои дела— даже вам!

— Как не понять, — насмешливо парировал Крчма. — Люди хотят возвыситься над собой; однако, даже если мы сидим на высочайшем в мире троне, — все равно сидим-то мы только на собственном заду!

Мариан усилием воли проглотил свою отповедь; не попрощался. Несколько резких шагов в прихожую, входная дверь захлопнулась за ним так, что зазвенело оконное стекло.

Крчма опустил голову; половина кофе вылилась на блюдечко, тлеющая сигара в пепельнице постепенно превращалась в столбик пепла.

Мишь успокаивающе коснулась его руки, он, кажется, и не заметил.

— Мне ужасно жаль, что так вышло, пан профессор. Никогда б не поверила, что отношения, по видимости несокрушимые и вечные, могут иметь такой конец…

— Нет несокрушимых супружеств.

— Но я сейчас имею в виду отношение к вам нашей Семерки. Не верите лее вы, что Мариан высказал наше общее мнение!

— Нет, пожалуй. Не знаю. Мариан, возможно, прав. Наверное, я уже теряю способность понимать людей, особенно тех, кого люблю.

— Но Мариан… Думаю, сейчас он жалеет, что позволил себе так вспылить… — (Хотя сама-то я не очень этому верю…) — А как там было дело с Мервартом и поездкой Мариана в Финляндию?

— Теперь я уже могу тебе сказать, раз ваш брак рассыпался в прах и пепел. Мариан — единственный, кто мог реально защитить Мерварта, — устало проговорил Крчма. — Когда старика отставляли, Мариан был далеко, хотя сначала отказался от поездки. Его руки чище, чем у Понтия Пилата.

Это беспощадное осуждение должно было облегчить мне потерю, которая через неделю будет узаконена печатью городского суда. Почему невозможно задушить в себе чувства, которые уже никому не нужны? И чем, в сущности, отличаюсь я от самых примитивных баб, готовых любить мужа еще больше за то, что он их поколотил.

— Убрать беднягу Мерварта из института! Но ведь такое решение должен утвердить президиум Академии! А, понимаю: Люция — дочь Хароуса…

— Нельзя исключить, что мадемуазель доктор видела в Мерварте некое препятствие для амбиций Мариана, но я знаю наверняка, что академик Хароус не пожелал участвовать в изгнании Мерварта.

На стуле возле книжных полок лежит открытый чемодан, заполненный книгами; Мишь проследила за взглядом Крчмы, который скользнул от чемодана к письменному столу, на котором Мариан в волнении разбросал типографские оттиски.

— Зря я упрекнул его в тщеславии — Мариан не тщеславен. А одна мелкая неправда ослабляет и остальные мои обвинения; но я не могу отречься ни от одного из них.

— Да и он тоже наверняка ничего не имел в виду, говоря об игре в папашу и семерых детей. Потому что для нас это не игра, а счастливая судьба, в чем нам должны завидовать все, не только наш класс…

— Он выразился довольно четко, люди науки привыкли точно формулировать свои мысли. Выбросил тебя за борт, через неделю в суд потащит, а ты еще вступаешься за него! — Крчма выпрямился в кресле, взъерошил усы. — В конце концов окажется, что хуже всех тут — я!

Вот это уже лучше. Поникший Крчма с отсутствующим взглядом — такая картина приводит в замешательство.

— Ничего подобного у меня и в мыслях не было; может, вы и меня тоже обидите?

— Что значит тоже? Возьми обратно это словечко!

— Беру, пан профессор. Я хочу, чтоб вы знали: для меня вы всегда будете… лучшим из людей, до конца моей жизни!

— Ну-ну, не преувеличивай. Большие слова не подобает говорить даже на смертном одре. Ты еще пять раз влюбишься, и все остальное побледнеет, станет тенью или вообще пойдет к черту на рога…

— Плохо вы меня знаете, пан профессор. Так давно — и так плохо…

— Дружба вещь ценная, но нельзя опираться на нее как на костыли. Дружба — чувство, а все чувства, увы, изнашиваются, утрачивают пафос. Патетично только детское чувство товарищества, а дружба уже не то. Двое школьников ходят в обнимку, дня не могут прожить друг без друга, привязанность до гроба, один за другого, что называется, в огонь готов броситься. А годы идут, несколько ударов, разочарований, прозрение — и вдруг возникает состояние, когда не то что в огонь, а даже за угол в табачную лавчонку сбегать для друга — еще в затылке почешешь. Дружбу, вероятно, укрепляют критические обстоятельства, экстремальные ситуации. Зеленым юнцом на итальянском фронте — в первую мировую войну, разумеется, — я однажды, в дурацком азарте, вынес с поля боя раненого товарища, пули свистели над головой, но ни одна меня не задела. А много лет спустя, уже в мирное время, встретились мы с этим человеком, и он попросил взаймы сотню. Верь или нет, но я ему этой сотни не дал, такой я стал сволочью! — Нет, нет, милая Мишь, к дружбе вполне подходит затрепанная пословица, что она как доброе вино: с годами обретает силу, но только до известного предела, Печально это, но со временем дружба начинает незаметно выдыхаться, киснуть, лишаться смысла — люди в старости делаются неуживчивыми эгоистами, завистниками, блюдут свой престиж… какие уж тут друзья! Прости мне это скептическое высказывание, видимо, меня натолкнул на него разговор с Марианом… Тебя ждет нелегкое время. Нашим с тобой отношениям, надеюсь, ничто не угрожает, несмотря на нетипичную привязанность представителей разных поколений; я тебе помогу, насколько это в моих силах, но ты не полагайся ни на кого, даже на меня, покажи, что есть в тебе самой, опирайся только на себя, на свою работу. Вцепись в нее, как бульдог, тем более что возможность для этого у тебя есть; надеюсь, скоро ты станешь режиссером…

— К сожалению, напрасная надежда, пан профессор. Из кучки корреспонденции она вытащила письмо со штампом «Студия короткометражных фильмов», протянула его Крчме. Тот стал читать, брови его подрагивали, он еще сильнее нахмурился.

— «…Согласно приведенным основаниям, зачислить Вас на должность режиссера или кукловода не представляется возможным. Но, если Вас это заинтересует, можем предложить место швеи по пошиву кукольных костюмов…» — прочитал Крчма вслух заключительную фразу. — По закону подлости, девочка, неприятности у тебя накапливаются. Я бы сказал — после твоего успеха в конкурсе любительских мультфильмов…