Чтение онлайн

Мы перезжаемъ Босфоръ на паром. Мы проскользнули внизъ на собственный рискъ, чтобъ удрать отъ проводника. Пусть онъ поищетъ насъ тамъ наверху, на мосту! думаемъ мы, чувствуя себя довольными и свободными; и ну его съ его дервишами! Мы хотимъ переправиться въ священное мсто Эйюбъ, про которое мы уже давно читали. Получить билетъ въ касс представляетъ для насъ нкоторое затрудненіе; мы не можемъ ни говорить, ни считать деньги, мы даже не можемъ объяснить, что намъ нужно два билета. Съ нами трудно сговориться, мы задерживаемъ кассира, а сзади насъ стоитъ толпа, ожидающая очереди, и, несмотря на это, мы не видимъ ни одного недовольнаго взгляда. Наконецъ, каждый изъ насъ держитъ въ рук зеленую бумажку и мы вмст съ другими спускаемся къ парому. Тихій полдень. Безконечная толкотня лодокъ, маленькихъ пароходовъ и всевозможныхъ барокъ. Здсь, какъ и въ другихъ приморскихъ городахъ, можно видть маленькихъ мальчугановъ, гребущихъ въ однхъ рубашкахъ. Вотъ качаются ялики, нсколько роскошныхъ лодокъ, каики съ высокими позолоченными носами. Въ каикахъ сидятъ дамы подъ вуалями — гребутъ евнухи. Моя спутница киваетъ дамамъ головою, он ей отвчаютъ тмъ же. Он лежатъ на подушкахъ въ фантастичныхъ костюмахъ. На паром собрались вс племена Востока. Женщины вперемежку съ мужчинами; дти, двочки-подростки, среди нихъ встрчаются прехорошенькія лица. Когда паромъ двинулся — поднялся втеръ, и вуали нкоторыхъ красивыхъ женщинъ относятся въ сторону; он не очень-то спшатъ ими опять укрыться. Втеръ, очевидно, становится сильнй, такъ какъ мы видимъ все больше и больше красивыхъ лицъ. Мы познакомились съ этимъ фокусомъ на Восток! Одна старуха сидитъ, какъ разъ, противъ втра; чмъ сильне дуетъ втеръ, тмъ крпче прилипаетъ вуаль къ лицу. Но красавица, — та, наврное, сядетъ бокомъ, чтобъ втеръ могъ откинуть ея вуаль! И, дйствительно, было на что смотрть; какъ у иныхъ эффенди загорались глаза, когда отлетало покрывало!

Мы подъзжаемъ къ берегу и нанимаемъ экипажъ. «Въ Эйюбъ,» говорю я. Эйюбъ — такъ оно называется и по-турецки. Но кучеръ не понимаетъ моего произношенія. Я повторяю, стараясь произнести особенно ясно, но ничего не помогаетъ. «Дай, я скажу!» говоритъ моя спутница, и тоже говоритъ — «Эйюбъ». Мн стало совстно, она сдлала изъ него совершенно другое слово, которое по сил не могло сравниться съ моимъ. И кучеръ ее понимаетъ, теперь онъ самъ спрашиваетъ: «Эйюбъ». И моя спутница киваетъ головою въ знакъ того, что это врно. Я вполн увренъ, что мы попадемъ не въ настоящій Эйюбъ, но я долженъ смириться и уступить. Моя спутница и кучеръ болтаютъ между собою по-турецки, киваютъ другъ другу головами и о чемъ-то сговариваются. Наконецъ, мы садимся въ экипажъ и демъ. Мы попадаемъ въ настоящій Эйюбъ. Положимъ, я не видлъ всего свта, но могу съ увренностью сказать, что существуетъ коего только одинъ Эйюбъ. Это — священное мсто. Кучеръ, должно быть, не разъ возилъ сюда туристовъ, онъ знаетъ уже, что можетъ ихъ заинтересоватъ и потому подвозитъ насъ къ главному входу, откуда намъ легко проникнуть въ мечеть Магомета II. Но мы проходимъ мимо мечети. Большія мечети выглядятъ лучше на картинахъ. Он не высоки, а только длинны. Софійская мечеть по длин равняется маленькому городу и вмщаетъ въ себ второй по величин приходъ въ мір. Только она очень плоска. Въ мечети Магомета II хранится сабля Османа, представляющая большую цнность; каждый султанъ долженъ ее надть при вступленіи на престолъ. Такъ, значитъ, мы проходимъ мимо мечети, чтобъ попасть въ Эйюбъ. Эйюбъ — цлый городъ гробницъ. Царство кипарисовъ, платановъ, цвтовъ. Во многихъ мстахъ мечети, везд храмы смерти, мавзолеи, каменныя колонны. И всюду царятъ миръ и тишина. Кипарисы стоять прямо и неподвижно, застывшіе, какъ башни; когда поднимается втерокъ, въ пальмовыхъ рощахъ тихо шелестятъ листья. А то все спокойно. Мы тоже невольно начинаемъ ступать осторожне, по мр того, какъ удаляемся отъ города и улицъ. И мы говоримъ тихо въ стран смерти. Намъ жутко; мы неврующіе, и, быть можетъ, слишкомъ углубились въ Эйюбъ, въ его священныя рощи. Однако настойчиво пробираемся все глубже и глубже; со всхъ сторонъ насъ окружаютъ безмолвныя могилы. Мы присаживаемся на одну изъ нихъ. И живого человка тянетъ на кладбище, чтобъ отдохнуть. Это какъ бы островъ въ бушующемъ мор. Но въ то же время нтъ другого мста, гд бы жизнь такъ боролась и побждала, какъ здсь: здсь высочайшія деревья и самые жирные земляные черви. У насъ, на родин, на кладбищ была могила, которая цвла безъ всякаго ухода, она давала ягоды — и мы, дти, отлично знали, какъ отыскать ее! Каждая ягода была какъ бы глоткомъ вина…

Эллины сжигали своихъ мертвецовъ прежде, чмъ похоронить ихъ. И на гробницахъ они выскали генія, который ногой тушилъ факелъ. Такова жизнь, она горитъ и гаснетъ, какъ факелъ. Іудеи и христіане погребаютъ своихъ покойниковъ, не сжигая ихъ, такъ какъ они должны воскреснуть изъ мертвыхъ. Погребеніе придумано, вроятно, для облегченія умершаго, чтобы онъ могъ скорй узнать себя на томъ свт, но вдь втеръ разноситъ земной прахъ во вс стороны вселенной!.. Заратустра училъ, что трупы должны предоставляться на съденіе хищнымъ птицамъ. Когда люди умираютъ въ домахъ, говоритъ онъ, то большія птицы спшатъ слетть съ горныхъ вершинъ въ долины. Онъ спрашиваетъ Ормузда, что есть третье, что не нравится нашей земл и лишаетъ насъ ея милости! И Ормуздъ отвчаетъ: третье есть то, что вы роете могилы и хороните въ нихъ трупы людей. Только одни египтяне не хотли признавать уничтоженія въ какой бы то ни было форм. Они хоронили своихъ покойниковъ, бальзамируя ихъ, превращая ихъ въ статуи, и въ такомъ вид передавали земл, но Магометъ сказалъ: «на кладбищ богатая растительность.» Онъ имлъ въ виду жизнь. Мы глядимъ на вс эти гробницы. Нкоторыя изъ нихъ въ своихъ украшеніяхъ или рзьб прямо произведенія искусства. На всхъ камняхъ — изреченія изъ Корана, нкоторыя насчены золотомъ. На верху главнаго монолита высчены тюрбанъ или феска; иногда тюрбанъ зеленаго цвта, это знакъ высшаго почета. Могилы женщинъ также имютъ монолиты, но на нихъ нтъ тюрбановъ и нтъ зеленой краски, т. е. имъ не оказываются высшія почести. Мертвые покоятся въ богатой стран. Они сами ее обогащаютъ. «На кладбищ богатая растительность». Покойники сами заботятся о созданіи себ здоровой и чистой обстановки, богатой растительности, плодородной земли, на которой все можетъ расти. Они лежатъ и какъ будто смются съ безумнымъ комизмомъ и непоколебимо проводятъ великую мысль: гигіену трупа. Тише! — въ стран мертвецовъ не разсуждаютъ!.. Тамъ дальше, позади насъ, шумитъ пальмовая роща; у зонтиковыхъ пальмъ настолько широкіе листья, что они всегда слегка шелестятъ, какъ бы тиха ни была погода, и потому изъ такой рощи постоянно доносится легкій шелестъ. Этотъ шопотъ, эти широкіе листья и вообще все окружающее длаетъ насъ молчаливыми. Мы сидимъ и мысленно уносимся къ чему-то знакомому, въ страну, въ которой мы когда-то бывали, къ событію, случившемуся во сн или въ нашей прошлой жизни. Нашей колыбелью, быть можетъ, былъ лотосъ, который качался въ стран пальмъ…

Мы поднимаемся и уходимъ. Навстрчу намъ попадаются два человка, которые несутъ носилки. Я снимаю шляпу и держу ее въ рук; эти два человка насъ не трогаютъ и спшатъ дальше. Они несутъ бднаго покойника, не въ гробу, а прямо на носилкахъ, на немъ нтъ даже покрывала съ заклинаніемъ о воскресеніи изъ мертвыхъ, и плакальщицы его не провожаютъ. Эти два человка относятъ свою ношу въ о одаленнйшій уголъ кладбища и опускаютъ ее на землю. Потомъ начинаютъ рыть могилу. Мы смотримъ наверхъ; тамъ высоко въ воздух кричатъ хищныя птицы. Что это за птицы? Это коршуны. Они кружатся надъ Эйюбомъ, видятъ носилки, чуютъ запахъ разложенія, фосфорную кислоту и подаютъ другъ другу сигналы. Они не летаютъ открыто, какъ ястреба, а тихо крадутся въ воздух. Дло теперь зависитъ отъ того, насколько глубоко эти два человка закопаютъ свою ношу.

Передъ главнымъ входомъ останавливается экипажъ и мы слышимъ голосъ, который кричитъ: «Алло! Наконецъ-то я васъ нашелъ!» Это нашъ проводникъ. Это нашъ ужасный грекъ, отъ котораго никакъ не можемъ избавиться. Онъ нашелъ насъ при помощи разспросовъ, начиная съ кассы, гд продаются билеты, до самаго Эйюба. «Извольте садиться», говоритъ онъ, и мы садимся. «Къ воющимъ дервишамъ!» Мы сразу очутились въ город и возвращаемся къ жизни. Еще разъ оглядываемся назадъ и видимъ ястребовъ и вершины неподвижныхъ кипарисовъ… По дорог намъ встрчаются три фигуры, странный головной уборъ которыхъ приходилось уже видть на Восток. Это воющіе дервиши; они идутъ въ мечеть. Прохавъ небольшое разстояніе, мы выходимъ изъ экипажа, отпускаемъ кучера и идемъ пшкомъ вслдъ за этими тремя чудаками. У нихъ были серьезныя, добродушныя лица и они шли, молча, своей дорогой. Въ ихъ одежд не было ничего бросающагося въ глаза: коричневый балахонъ, облегающій туловище съ ногъ до головы, и поясъ вокругъ стана. Но за то шляпы были прямо чудовищны по вышин; формой он напоминали сахарную голову. Он сдланы изъ сраго войлока, жесткаго и плотнаго; нужно особое искусство, чтобы носить такую шляпу. Дервиши — магометанскіе монахи. Жизнь свою они проводятъ, или странствуя по Турціи и Ирану, или живя общинами въ монастыряхъ подъ началомъ настоятеля. По примру монаховъ Запада они длятся на ордена, есть танцующіе, воющіе, плавающіе, прыгающіе дервиши; каждый орденъ иметъ свое ремесло и тмъ, что это ремесло доводится ими до высшаго сумасшествія, они думаютъ выслужиться передъ Богомъ. Это мученики религіи, которые берутъ на себя грхи всего народа и бичуютъ себя за нихъ.

Плавающіе дервиши плаваютъ по земл до тхъ поръ, пока не впадаютъ въ экстазъ и судороги. Въ этомъ состояніи они приближаются къ Аллаху. Сегодня мы будемъ слушать воющихъ дервишей. Мы подъзжаемъ къ монастырю и платимъ извстную сумму, чтобъ насъ пропустили. Дверь отворяется, и мы входимъ въ большой залъ, гд садимся на скамейку передъ самой ршеткой. Ршетка идетъ вокругъ всего помщенія. Снаружи сидимъ мы и другіе любопытные, внутри должны появиться дервиши. Стны украшены декоративной живописью, изрченіями изъ корана; полъ покрытъ черными, блыми, желтыми, срыми, коричневыми, красными и синими воловьими и овечьими шкурами. Намъ какъ-то странно, что здсь нтъ зеленыхъ шкуръ, не забывчивость ли это. О нтъ, зеленый цвтъ — это цвтъ пророка, это священный цвтъ, на него нельзя наступать. Въ глубин выходитъ изъ двери священникъ. Это человкъ лтъ сорока съ необыкновенно красивымъ лицомъ. На немъ черное одяніе и черная шапка съ блой пуговицей. Онъ читаетъ отрывокъ изъ корана. И вотъ начинается церемонія, самая скучная и однообразная, которую я когда-либо видлъ и слышалъ. Это продолжается боле двухъ часовъ, и, когда, наконецъ, все кончилось, мы совершенно онмли отъ долгаго сиднія, отъ слушанія этого воя и попытки найти хотя бы малйшій смыслъ во всемъ этомъ. Богослуженіе проходитъ въ слдующемъ порядк: посл того, какъ священникъ кончаетъ читать, вс тридцать сахарныхъ головъ падаютъ на колни и начинаютъ что-то бормотать; то не былъ еще вой, ничуть, это былъ лишь пустякъ, только вступленіе, но и вступленіе было довольно продолжительное. Когда бормотаніе подходитъ къ концу, сахарныя головы поднимаются. Священникъ произноситъ молитву. Его рчь благозвучна, она скользить по букв «л» и богата гласными: la illaha il Allah, нтъ другого Бога, кром Аллаха. Во время молитвы разстилаютъ еще нсколько овечьихъ шкуръ. Никогда въ жизни не видалъ я помщенія съ такимъ количествомъ овечьихъ шкуръ. Молитва кончена. Одинъ изъ запвалъ становится на колни и воетъ; сахарныя головы отвчаютъ, стоя: это поперемнное пніе. Но это опять-таки не можетъ еще назваться воемъ. Намъ приходилось слышать нчто и похуже этого. Хорошимъ крикунамъ пока еще мало было работы; они отачаютъ только изрдка, но для запвалы дло начинаетъ становиться серьезнымъ, онъ вынимаетъ платокъ и вытираетъ потъ. Пніе продолжается цлую вчность. Странно, вс эти люди вмнили себ въ обязанность, чтобы все это длилось какъ можно дольше! Странно? Нтъ! Совершенно естственно. Они должны были довести себя до состоянія экстаза. Поперемнное пніе продолжается. Запвала больше не выдерживаетъ, это начинаетъ дйствовать на его здоровье. Онъ снимаетъ верхнее одяніе. И снова принимается пть. Больше онъ уже не можетъ. Силы ему измняютъ. Сахарныя головы предвидятъ опасность, он все чаще и чаще вмшиваются въ его пнье. Он помогаютъ ему, он поютъ больше, чмъ имъ полагается, чтобъ только избавить его отъ неудачи; но уже слишкомъ поздно! Онъ пищитъ, пищитъ все слабе и, наконецъ, совсмъ замолкаетъ! Тогда на смну ему приходитъ сдовласый старемъ. Онъ сухощавъ и жилистъ, блденъ и медлителенъ въ движеніяхъ. Онъ отстраняетъ перваго запвалу, самъ бросается на полъ и начинаетъ свое пнье. Онъ не рискуетъ брать слишкомъ высокія или слишкомъ низкія ноты, но у него было нсколько такихъ нотъ, съ которыми никто не могъ бы состязаться. Казалось, что здсь сидлъ камень и плъ! Но старикъ, наконецъ, также выбился изъ силъ. Дервиши не щадятъ себя и хотятъ перебить у старика его дв ноты. Но онъ не поддается, защищается и хочетъ заставить себя слушать. Мы видимъ, какъ онъ царапаетъ себ лицо и руки, чтобъ разгорячитъ себя. Но онъ побжденъ превосходствомъ. Когда онъ уже при послднемъ издыханіи, съ воющихъ дервишей снимаютъ сахарныя головы и теперь они на все готовы! Первый запвала опять оживаетъ, растерянно оглядывается и, сообразивъ въ чемъ дло, хочетъ опять приняться за пнье. У него хватаетъ силы отбросить «камень» въ сторону и занять свое прежнее мсто. Посл этого онъ опять начинаетъ пть. Но дервиши ни въ коемъ случа не отказываются отъ права, которое имъ принадлежитъ. Наоборотъ, они поютъ все громче и громче и съ нкоторыми изъ нихъ начинаются уже судороги. Надо сознаться, что теперь вой въ полномъ разгар! Дервиши вспотли отъ напряженія, они снимаютъ одежды. До этихъ поръ пніе было громкое, полусумасшедшее съ боле или мене связнымъ содержаніемъ. Но содержаніе становится все бдне и бдне. Время отъ времени доносится слово, возгласъ, пронзительные голоса переходятъ постепенно въ вой и судороги длаются все сильне и сильне. Что длаетъ въ это время священникъ? Онъ руководитъ безуміемъ. Съ нимъ длаются судороги, онъ начинаетъ топать ногами объ полъ и кидается въ тактъ взадъ и впередъ и изъ стороны въ сторону. Но онъ щадитъ себя, онъ указываетъ только, что должны исполнять другіе, строго наблюдая за каждымъ въ отдльности и тутъ же длая провинившемуся свои замчанія. Послднему становится стыдно передъ Аллахомъ и онъ начинаетъ кричать сильне. Тутъ шумъ становится совершенно невозможнымъ. Дервиши кричатъ другъ другу, какъ будто криками хотятъ дать другъ другу силу выдержатъ до конца и остаться равнодушными ко всмъ несчастьямъ. Конвульсіи верхней части туловища становятся дикими и быстрыми; это уже не единичныя случайныя вздрагиванія, а одно безпрерывное киданіе во вс стороны. Среди воющихъ уже слышны хрипнія. Полъ сплошь покрытъ одеждами. Вдругъ входитъ очень высокій, смуглый офицеръ въ форм. У него чинъ полковника. Онъ присоединяется къ воющимъ. Онъ полонъ усердія — онъ опоздалъ и хочетъ нагнать пропущенное. Теб это не удастся, думаетъ мы. Ты слишкомъ длиненъ и недостаточно гибокъ! Но онъ отлично справился со своей задачей! Этотъ новый членъ дйствительно сила! Мы скоро убдились, что это спеціалистъ, мастеръ своего дла; съ его приходомъ богослуженіе достигло невроятнаго подъема. Не усплъ онъ качнуться нсколько разъ и раза два взвыть, какъ уже отбросилъ свой мундиръ, чтобы серьезне приняться за дло. И, когда онъ началъ снова, то для каждаго любителя настоящаго воя должно было быть истиннымъ наслажденіемъ его слушать! Онъ подстрекалъ дервишей къ невроятнымъ подвигамъ, они дико кричали, они стонали, а офицеръ былъ на высот своего призванія. Онъ раскачивался еще сильне, чмъ остальные и легко откидывалъ отъ себя своихъ сосдей. Онъ побилъ рекордъ своимъ воемъ, все вниманіе было обращено на него. Вой, качаніе изъ стороны въ сторону, извиваніе въ судорогахъ продолжаются. Воющіе снимаютъ одно одяніе за другимъ и, наконецъ, сидятъ на полу въ однихъ рубашкахъ и панталонахъ. Три четверти часа длится этотъ адскій шумъ. Наконецъ онъ прекращается. Воющіе храпятъ, какъ скаковыя лошади. Самыхъ слабыхъ уводятъ въ заднее помщеніе. Не знаю, былъ ли я когда-либо боле счастливъ, чмъ теперь, когда я, наконецъ, ничего больше не слышалъ. Но радость моя была кратковременна, богослуженіе еще ничуть не окончено! Опять начинается бормотаніе; сдовласый старикъ, камень, какъ мы его мысленно прозвали, набрался силъ, слъ и опять воетъ. Воющіе ему отвчаютъ, снова началось поперемнное пніе. Ослабвшіе передъ этимъ воющіе дервиши снова возвращаются изъ заднихъ помщеній. Они слышатъ, что братья ихъ въ состояніи выть еще и хотятъ сдлать то же самое. Они двигаются безъ посторонней помощи и могутъ опять стоять. Во время поперемннаго пнія дверь отворяется, затворяется, вносятъ больныхъ и кладутъ ихъ въ рядъ къ ногамъ священника. Четверыхъ дтей кладутъ на полъ лицомъ книзу. Они такъ малы и слабы, что жалобно пищатъ; троихъ изъ нихъ опять уносятъ, они слишкомъ малы и, вроятно, не вынесли бы подобнаго лченія, но четвертый ребенокъ, маленькая двочка, остается лежать. Священникъ снимаетъ свой верхній плащъ, чтобы быть свободне и остается во второмъ плащ. Онъ шагаетъ черезъ ребенка и становится на его спинку, стоить нсколько секундъ и спускается съ другой стороны. Ребенокъ плачетъ. Священникъ идетъ обратно тмъ же путемъ, медленно, не спша; ребенокъ плачетъ все громче и громче. Наконецъ, его выносятъ. Вносятъ на носилкахъ троихъ взрослыхъ мужчинъ; ихъ кладутъ тоже ничкомъ; священникъ шагаетъ черезъ нихъ; ихъ кладутъ опять на носилки и выносятъ. Приводятъ еще четверыхъ; они немного сильне первыхъ и могутъ двигаться сами, одинъ изъ нихъ офицеръ съ двумя орденами; полковникъ, стоящій среди воющихъ дервишей, кланяется ему. Священникъ нсколько минутъ стоитъ на спинахъ больныхъ и опять слзаетъ. Во время этого своеобразнаго лченія, камень сидитъ и поетъ, дервиши ему отвчаютъ. Когда выносять послдняго больного, пніе замолкаетъ. Слышны отдльные стоны, иногда доносится тихій вой, какъ-будто пвцамъ трудно замолчать совсмъ. Священникъ снимаетъ свой черный плащъ, сахарныя головы возвращаются ихъ собственникамъ; вс надваютъ снова свои одежды. Богослуженіе окончено. Мы выходимъ на свжій воздухъ. Онъ намъ необходимъ. Вспотвшіе дервиши и многочисленные зрители довели воздухъ до такого состоянія, что мы все боле и боле изнемогали. Подъ конецъ мы дышали, уткнувши носъ въ платокъ; иного выхода не было. Для дервишей открытая дверь была также облегченіемъ, хотя они не высказывали при этомъ никакого удовольствія. Они надваютъ одежды на рубашки, промокшія насквозь, и удаляются черезъ дверь во внутренніе покои. Такимъ образомъ самобичеваніе на этотъ разъ окончено; оно предстоитъ опять въ слдующій четвергъ. И это продолжается изъ года въ годъ въ продолженіе всей жизни. Нтъ возврата изъ ордена воющихъ дервишей…

Мы еще разъ постили эту церковь и вновь присутствовали при этой церемоніи съ начала до конца. Было что-то чуждое и непонятное для насъ во всемъ томъ, что творилось внутри этой ршетки! Богу поклоняются на земл на различные лады! Эти люди нашли какой-то страшный, своеобразный способъ самобичеванія посредствомъ воя. Звуки, которые они издаютъ, сами по себ могутъ вызвать чувство отвращенія, но къ этому надо еще прибавить гримасу, искривляющую лицо. Вой не крикъ — никто не можетъ выть, не длая гримасъ. И по мр того, какъ вой длается безумне, лицо принимаетъ образъ рыбъ, животныхъ и химеръ! Воющіе дервиши, должно быть, теряютъ стыдъ. Всмъ извстная секта «самобичующихся» стегала себя бичами. Это было проявленіемъ силы и воли. И при этомъ она не была лишена всеобщаго сочувствія, наоборогъ, она вызывала слезы у женщинъ и дтей.

Симеонъ столпникъ заслужилъ на своемъ столп уваженіе всего свта. Самобичеваніе воющихъ дервишей — тоже актъ воли, но воли, доведенной до крайности. Ихъ орденъ требуетъ еще въ придачу безстыдства — они обязаны казаться смшными. Здсь играетъ роль утонченное воображеніе Востока. Въ то время, какъ дервиши выли, ихъ братья и сестры сидли и смотрли на нихъ; турки сидли среди зрителей и улыбались. Но дервиши боролись здсь съ самоуниженіемъ и ничего не знали, кром этой борьбы! Они испускали образцовый, единственный въ своемъ род вой; они выли диссонансомъ и это усиливало впечатлніе. У нихъ при этомъ длались кошачьи морды. Бога почитаютъ на земл различнымъ образомъ. Вс молятся Богу по своему и вс молятся единственному, истинному Богу! Но турокъ молится Аллаху. La illaha il Allah!

Сегодня пятница. День, когда Султанъ отправляется въ мечеть. Теперь намъ нужно, во что бы то ни стало, получить доступъ на празднество. Не въ мечетъ, которую Его Величество посщаетъ одинъ со своей свитой, но на представленіе восточнаго парада. Цлыхъ два дня мы хлопотали о томъ, чтобы получить пропускъ. Наконецъ, мы достали изъ посольства письмо, которое должно намъ помочь въ этомъ дл. Письмо адресовано: «Son Excellence, Monsieur l'Aide de Camp du Service pour la C'er'emonie du S'elamlik etc. etc. etc. Palais Imperial de Judiz.» Удивительно, до чего гибокъ французскій языкъ! Какъ звучалъ бы этотъ адресъ на норвежскомъ язык? Господину Далай Лама, Ласса, Тибетъ. Голые факты.

Какъ поступаетъ крестьянинъ въ Норвегіи, когда получаетъ письмо? Хватаетъ ли у него ума въ одну секунду разорвать конвертъ и бросить его на полъ? Нтъ, онъ, конечно, захочетъ узнать, отъ кого письмо — передъ тмъ, какъ принять его! И почтальонъ къ тому же долженъ иногда объяснитъ содержаніе письма передъ т?мъ, какъ передать его адресату.

Мы демъ въ обыкновенномъ наемномъ экипаж, но на козлахъ у насъ сидитъ лакей, нашъ грекъ, который долженъ исполнить показную роль: открывать дверцы экипажа, итти впереди, указывая намъ дорогу, носить наши пальто шелковой подкладкой наружу. Люди, которые встрчаются намъ по дорог, не обращаютъ на насъ никакого вниманія, они и не подозрваютъ, что у насъ въ карман письмо къ Его Превосходительству господину церемоніймейстеру или его помощнику. Ого! какъ глупо со стороны людей, что они не обращаютъ на насъ вниманія! Мы могли бы взять у нихъ прошенія, могли бы ходатайствовать за нихъ въ Высочайшемъ присутствіи. Они смотрятъ съ такимъ интересомъ на экипажъ, который детъ вслдъ за нами, въ немъ сидятъ нмцы. Эти нмцы, вроятно, тоже хотятъ пробраться къ мечети, думаемъ мы, но въ домъ имъ не попасть, объ этомъ нечего и думать! Чмъ дальше мы демъ, тмъ толпа, черезъ которую мы должны протискаться, становится гуще. Военные, конные и пшіе, музыканты и просто любопытные, вс стремятся къ той же цли. Мы изъявляемъ нашему греку желаніе свернуть въ переулокъ, по которому могли бы двигаться скоре. Кучеръ исполняетъ приказаніе. Но это не помогаетъ: народу здсь не меньше, чмъ на главной улиц. Вся Галата и Пера кишатъ людьми, и вс спшатъ къ одному и тому же мсту, къ мечеть Гамида. Нашъ безконечный путь оживляется военной музыкой. То изъ одной улицы, то изъ другой доносятся звуки рога. Насъ поражаетъ, что офицеры, дущіе верхомъ, при звукахъ музыки подвигаются скоре; насторожившихся, охотничьихъ лошадей охватываетъ радость и он гарцуютъ съ раздутыми ноздрями при звукахъ барабана.

«Здсь лтняя резиденція султана», говоритъ проводникъ, когда мы прозжаемъ мимо позолоченныхъ воротъ. Мы подъзжаемъ къ громадной стн и проводникъ говорить: «Это гаремъ султана». Стны вышиною въ 200 футовъ. Надъ ними виднются башни нсколькихъ дворцовъ. Гаремъ очень великъ. Турецкій султанъ, по древнему обычаю, «иметъ право на триста женъ». И мы-то на Запад воображаемъ, что у него ихъ дйствительно столько! Что онъ такой сластолюбецъ! Во-первыхъ, надо принять во вниманіе, что турецкій султанъ не иметъ права вступать въ бракъ. Этотъ законъ возникъ у татаръ, которые были родоначальниками племени. Могущество султана не могло быть ограничено, онъ обладалъ не чмъ-нибудь однимъ въ отдльности, но всмъ и всми. Его предки также не были женаты; самъ султанъ сынъ рабыни. Во вторыхъ у него есть супруга: мать будущаго султана. Эта рабыня узаконена и пользуется безконечнымъ почетомъ и правами, которыхъ не можетъ отнять у нея никакое турецкое могущество. Представьте себ, что эта женщина, обладающая огромною властью, должна выносить двсти девяносто девять соперницъ! Одинъ изъ изслдователей Востока говорить: у насъ плохо знаютъ человческую натуру и восточныхъ женщинъ! Это ужъ другое дло, что на Восток практикуется система любимыхъ женъ и именно здсь боле, чмъ гд-либо, такъ какъ это разршается самимъ пророкомъ. И такъ какъ такая любимая жена не особенно охотно терпитъ вокругъ себя соперницъ, то нужно предположить, что число послднихъ ограничено. Вамбери, изучившій Востокъ вдоль и поперекъ, даетъ намъ возможность сравнить эти отношенія съ отношеніями западныхъ государствъ.