Чтение онлайн

Въ-третьихъ, нужно замтить, что гаремъ ни въ коемъ случа не состоитъ исключительно изъ женъ султана, а въ немъ помщаются вс дамы, принадлежащія къ царскому двору съ ихъ рабынями и служанками рабынь. Это, главнымъ образомъ, гаремъ умершаго султана, который долженъ содержаться его наслдникомъ. Затмъ тамъ помщаются матъ султана, его сестры, тетки, племянницы съ рабынями и служанками рабынь, число которыхъ доходить до сотни. Гаремъ Абдулъ Меджида въ свое время былъ баснословенъ по численности: онъ состоялъ изъ двухъ, а многіе говорятъ изъ четырехъ тысячъ женъ; ихъ содержаніе поглощало ежегодно громадныя суммы. Какъ же ему не быть громадныхъ размровъ и не поглащатъ невроятныя суммы? У одной только казначейши его матери было пятьдесятъ невольницъ и у каждой невольницы было по одной или по дв служанки. Большое количество слугъ служитъ доказательствомъ высокаго положенія. Жены султана сами заботятся о пріобртеніи себ рабынь. Намъ разсказываютъ, что султаны посылаютъ своихъ агентовъ на рынокъ въ Константинополь для покупки красавицъ въ гаремъ. Басня, достойная европейской фантазіи: при всей своей бдности она въ этой области достигаетъ невроятныхъ размровъ. Вамбери говоритъ: «дамы всегда старались, чтобы ихъ рабыни были красивы и многочисленны. Для нихъ это своего рода роскошь. равносильная драгоцнностямъ и нарядамъ.» Вышеупомянутыя пятьдесятъ рабынь казначейши были извстны своей красотой. Рабыни пріобртаются въ дтскомъ возраст — безчеловчно покупаются за деньги, воспитываются въ гарем, выростаютъ, занимаютъ у своихъ повелительницъ все высшія должности и въ конц концовъ получаютъ сами маленькую рабыню для услугъ. Но вс он принадлежать своей госпож и она можетъ, если захочетъ, продать ихъ въ любое время. Конечно, султанъ, какъ хозяинъ дворца, долженъ бы въ одинъ прекрасный день отмнить торговлю невольницами. Но султанъ самъ сынъ Востока и чувствуетъ себя, вроятно, очень недурно, окруженный красивыми служанками. Кром того, можетъ быть, совсмъ не такъ легко произнести эту реформу, такъ какъ она разрушила бы тысячелтнее соціальное устройство и задла бы религію. Но какое вліяніе иметъ на народныя массы система фаворитокъ, которая открыто проводится при двор? Турція должна была бы быть разорена въ конецъ. Вамбери говоритъ: «Въ магометанскихъ странахъ, которыя я знаю, на тысячу домохозяевъ врядъ ли приходится одинъ, который пользуется законнымъ правомъ многоженства. У турокъ, персіянъ, афганцевъ и татаръ многоженство въ общемъ неслыханно, немыслимо.» Это не малый признакъ культурности: они имютъ разршеніе, пророкъ не запретилъ имъ этой глупости, наоборотъ, даже самъ служилъ имъ примромъ, но настоящій турокъ отказывается отъ этого удовольствія. Врно, конечно, что нсколько женъ требуетъ большаго расхода; бдному феллаху уже поэтому недоступна подобная роскошь. Но вс эти высокопоставленные господа, которые могли бы себ это позволить? А все среднее сословіе? Вс т мщане, которые зарабатываютъ больше, чмъ требуется для насущнаго хлба? Сколько такихъ, которые, добывая себ ломоть хлба, виноградъ, фиговую воду, могли бы имть двухъ женъ? И многіе могли бы быть настолько глупыми, чтобъ подумать: вдь три жены стоять немного дороже — я возьму себ трехъ! Третья могла бы получать немного меньше, служить какъ бы отблескомъ двухъ другихъ и быть самой худой изъ нихъ. Но одну жену иметъ бдный феллахъ и одну — высокопоставленный эффенди. Повелитель является почти единственнымъ исключеніемъ, совсмъ, какъ въ Европ! Мн приходитъ на умъ, что длалось бы въ среднихъ классахъ Европы, еслибъ религія разршала многоженство и законъ не преслдовалъ его? Какой невроятный развратъ господствовалъ бы тогда въ домахъ и на улицахъ! Посл каждаго краха въ Христіаніи оказывался бы вдругъ цлый гаремъ, значащійся активомъ въ конкурентой масс.

Мы подъзжаемъ съ мечети Гамида и выходимъ изъ экипажа. Греку мы велимъ расплатиться съ кучеромъ; это обязанность нашего слуги считать грязную мелкую монету! Экипажъ съ нмцами слдуетъ за нами по пятамъ и также останавливается у портала. Куда они лзутъ? думаю я и даю взглядомъ понять нмцамъ, что ихъ попытка безнадежна. Сюда не допускается первый встрчный! «Вотъ этой дорогой'.» говорить грекъ и ведетъ насъ черезъ большую площадь. За мечетью находится холмъ, посыпанный гравіемъ, на вершин холма Ильдизъ-Кіоскъ, звздная палата; между деревьями и высокими растеніями виднется флигель дворца. На холм собраласъ масса военныхъ, но они еще не выстроились; офицеры разгуливаютъ, курятъ, болтаютъ между собою. Мы протискиваемся между ходящими взадъ и впередъ рослыми офицерами, проходимъ мимо стражи и входимъ въ домъ налво отъ звздной палаты. Грекъ великолпно проводить насъ; онъ указываетъ на одинъ столъ и говоритъ:

«Вонъ сидитъ церемоніймейстеръ!» Этой грекъ не признаетъ абсолютно никакого этикета! Онъ гналъ насъ черезъ толпу офицеровъ, не давалъ намъ проходить мимо часового, не кланяясь ему, въ то время, какъ я снимаю шляпу и отвчаю на привтствія. Въ рукахъ я, конечно, держу письмо, данное мн посольствомъ, чтобъ вс могли видть, что мн обязательно нужно говорить съ церемоніймейстеромъ. «Вотъ онъ сидитъ», говоритъ грекъ. Я подхожу съ столу и останавливаюсь передъ человковъ, грудь котораго усяна столькими орденами, сколько я во всю свою жизнь не видалъ. Ордена висятъ буквально цлыми связками отъ обихъ эполетъ до самаго пояса. Его мундиръ изъ свтлаго сукна. Я предполагаю, что турки придерживаются той же точки зрнія, что и норвежскіе крестьяне, и я долженъ разсказать, отъ кого письмо и что оно въ себ содержитъ, прежде, чмъ его отдать. Я кланяюсь и подаю церемоніймейстеру мое письмо съ такимъ видомъ, съ какимъ обыкновенно передаютъ очень важныя письма! «Ваше превосходительство», говорю я, «вотъ письмо отъ шведско-норвежскаго посольства.» «Великій Боже!» долженъ бы онъ воскликнутъ, встать и поклониться. Но онъ продолжалъ сидть. Моя рчь не произвела никакого впечатлнія; этотъ человкъ беретъ письмо, въ одно мгновеніе разрываетъ конвертъ и бросаетъ послдній на полъ. «Это просто удивительно, до чего дошли эти турки!» думаю я. Онъ читаетъ письмо съ усмшкой. Съ усмшкой! Моя спутница говоритъ, что онъ смялся надъ моимъ французскимъ языкомъ, но мн кажется, что онъ смялся надъ французскимъ языкомъ письма. Онъ длаетъ знакъ рукой, и одинъ изъ слугъ, одтый въ золотую ливрею, подходить и ведетъ насъ въ сосднее помщеніе.

Нашего несчастнаго грека мы оставляемъ на улиц. Въ комнат, куда насъ привели, три большихъ окна, какъ разъ передъ нашими глазами холмъ, звздная палата наверху налво, а направо мечеть Гамида. Султанъ долженъ пройти мимо насъ на разстояніи двухъ шаговъ. Мы получили великолпное мсто, откуда намъ все будетъ видно! Такъ какъ запрещено смотрть на султана въ бинокль, то мы его оставили въ гостиниц, но я тщательно протираю свои очки. Кажется, комната предназначена исключительно для насъ однихъ, мы слышимъ какъ сосднія комнаты наполняются народомъ, но нашу дверь никто не трогаетъ. Я одобрительно киваю головой, находя это въ порядк вещей. На площади одинъ за другимъ появляются военные отряды, раздается краткая команда, каждый отрядъ направляется на свое мсто и становится смирно. Постепенно холмъ покрывается массой народа. Безчисленныя полчища народовъ всхъ странъ и государствъ, подчиненныхъ султану, маршируютъ подъ музыку и барабанный бой и становятся въ два, четыре, восемь рядовъ одинъ за другимъ. Собирается такая масса пхоты и кавалеріи, что они не помщаются на площади! Они располагаются въ боковыхъ улицахъ, заполняютъ каждый свободный футъ земли, куда только хватаетъ глазъ. Солнце освщаетъ всю эту картину, отражается на шитыхъ золотомъ и серебромъ мундирахъ, на позолоченыхъ султанахъ, на орденахъ офицеровъ, на сабляхъ и штыкахъ солдатъ, на инструментахъ музыкантовъ. Несравненная игра блеска и великолпія! Роскошные экипажи высшаго константинопольскаго свта пробираются между отрядами войскъ въ сопровожденіи исполинскихъ евнуховъ, дущихъ верхами. Тамъ далеко внизу развваются миріады красныхъ конскихъ хвостовъ, привязанныхъ къ пикамъ: это приближается отрядъ уланъ; лошади, на которыхъ они сидятъ, вс на подборъ блой арабской породы. Минуту спустя земля дрожитъ отъ топота пхоты; это входятъ на площадь албанцы. Они носятъ сандаліи, ихъ ноги зашнурованы кожаными ремнями, на нихъ надты короткія, въ вид юбки, панталоны изъ благо сукна. Сбоку виситъ длинная сабля. Вотъ они стоятъ, эти знаменитые албанцы, такіе безмолвные и неподвижные; въ битв они воютъ не отъ боли, нтъ, а отъ бшенства! ихъ послднія мысли обращены къ смерти…

Опять доносится глухой гулъ человческой толпы — приближаются кларнеты и барабаны. — Съ другой стороны подходятъ зуавы и останавливаются передъ самой мечетью. На нихъ крученные зеленые тюрбаны, мундиръ исключительно синяго и зеленаго цвтовъ. Офицеры въ фескахъ или въ барашковыхъ шапкахъ ходятъ взадъ и впередъ передъ отрядомъ; изрдка нубійскій негръ темнитъ ряды; здсь есть нсколько всадниковъ изъ далекихъ странъ, одтыхъ въ доломаны съ широкими спадающими рукавами, на нихъ шапки, обрамленныя леопардовымъ мхомъ. Курды стоять рядами, подобные каменнымъ изваяніямъ; они носятъ роскошныя плетки, вышитыя ихъ женами, короткія открытыя куртки, а на голов маленькіе шелковые платки! Отъ времени до времени проходитъ полковой мулла въ зеленой одежд и съ саблей, надтой поверхъ плаща. Здсь есть арабы, албанцы, кудры, черкесы, татары, бедуины, армяне, сирійцы. Четыре тысячи конницы и шесть тысячъ пхоты. Теперь ужъ самъ султанъ можетъ явиться. Наша дверь вдругъ открывается и входятъ т самые нмцы, которые хали за нами въ экипаж. И они туда же! Каково нахальство! Они громко разговариваютъ между собою и находятъ, что народъ, проходящій на плацу, удивительно эффектенъ! Неужели его превосходительству господину церемоніймейстеру трудно было предоставить эту комнату въ три окна исключительно въ наше распоряженіе? Мы бы его за это не забыли и оказали бы ему взаимную услугу. Теперь онъ упустилъ случай пріобрсти себ хорошихъ друзей въ Европ! Съ приходомъ нмцевъ вносится дисгармонія и на площадь. Два черныхъ лакированныхъ европейскихъ экипажа прорываютъ цпь и възжаютъ на холмъ. Это иностранные послы. Они исчезаютъ за звздной палатой. Наша дверь открывается все чаще и чаще и впускаетъ новыхъ любопытныхъ; мы узнаемъ американцевъ изъ нашего отеля, ихъ привезли проводники нашей же гостиницы, дьяволы! Слдовало бы подкупитъ нашего проводника, но теперь уже поздно! Мы находимся въ очень смшанномъ обществ, нечего сказать! Нмцы — куда ни шло! Можетъ быть, это бароны; у одного изъ нихъ видъ довольно внушительный. Но янки — кто они такіе? купцы изъ Чикаго, биржевики съ женами! Въ слдующую пятницу я этого не потерплю! Воздухъ въ нашей комнат становится все тяжеле. Американка надушена сильными духами; окна выходятъ какъ разъ на западъ и солнце жаритъ во всю! Насъ прижали вплотную къ окнамъ! Но мы все терпимъ ради интереснаго зрлища!

Теперь долженъ явиться султанъ….. На самой высокой галлере минарета появляется мулла, такъ называемый муэдзинъ, провозглашающій молитву. Онъ поднялся по внутренней лстниц минарета, стоитъ, скрестивши на груди руки, и ждетъ. Проходитъ еще нсколько минутъ. Вдругъ раздается оглушительный сигналъ всхъ военныхъ оркестровъ сразу, все кругомъ насъ содрогается отъ звуковъ трубъ и барабановъ; въ этотъ моментъ открываются дворцовыя ворота и пять экипажей одинъ за другимъ възжаютъ на холмъ. Въ нихъ сидятъ принцы крови съ пашами и высшими военными чинами. Два экипажа закрыты, въ нихъ сидятъ женщины. Экипажи сопровождаются скороходами, одтыми съ ногъ до головы въ золотую парчу. Опять проходитъ нсколько минутъ, часы на мечети доказываютъ половину седьмого, среди войскъ начинается движеніе. Раздается продолжительный звукъ трубы, одинъ офицеръ выходитъ изъ воротъ звздной палатки и спускается съ холма, вслдъ за нимъ выходитъ другой, оба идутъ съ обнаженными саблями. Въ ту минуту, какъ они подходятъ къ мечети, вс войска становятся во фронтъ: изъ дворцовыхъ воротъ показывается экипажъ султана. Дв гндыя арабскія лошади везутъ экипажъ. Султанъ велитъ хать шагомъ. Этихъ чудныхъ чистокровныхъ лошадей невозможно заставить хать шагомъ, он все время вздрагиваютъ, фыркаютъ широко раздутыми ноздрями, роютъ копытами землю! Грива доходитъ до груди, хвостъ мететъ холмъ. Он похожи на людей, когда кучеръ тихо ихъ уговариваеть; въ продолженіе нсколькихъ секундъ мы видимъ передъ собою ихъ морды, глаза ихъ мечутъ искры. На нихъ роскошная упряжь.

Экипажъ темно-зеленаго, почти чернаго цвта, безъ всякихъ украшеній — однимъ словомъ, модный европейіскій экипажъ. Верхъ на половину откинутъ. Въ экипаж сидитъ султанъ, спокойный, безмолвный и отъ времени до времени шлетъ привтствія рукой. На заднихъ мстахъ сидятъ двое изъ его министровъ. За экипажемъ кишатъ цлыя толпы лакеевъ, каммергеровъ, офицеровъ, скороходовъ — вс пшкомъ. Султанъ приближается къ намъ. На немъ темно-синій мундиръ, поверхъ котораго накинутъ простой срый плащь, отдланный черной тесьмой. Какъ разъ противъ нашихъ оконъ онъ поднимаетъ глаза и бросаетъ взглядъ въ нашу сторону; онъ прекрасно знаетъ, что по пятницамъ изъ этихъ оконъ за нимъ наблюдаютъ иностранцы изъ засады, причемъ нкоторые изъ нихъ ненавидятъ его неизвстно за что! У него прямой и быстрый взглядъ; когда онъ снова отводитъ глаза, я замчаю, что вки его вздрагиваютъ. Абдулъ Гамидъ средняго роста, у него самое обыкновенное лицо со слегка горбатымъ носомъ и борода съ небольшой просдью. Волосы около ушей слегка вьются. Экипажъ останавливается внизу около мечети, гд стоитъ стража султана. Повелитель выходитъ изъ экипажа и подымается вверхъ по ступенькамъ. Мулла встрчаетъ его земнымъ поклономъ, привтствуетъ его, султанъ проходитъ мимо него и входитъ въ мечеть. Въ эту самую минуту обращается къ народу съ галлереи минарета муэдзинъ: онъ призываетъ правоврныхъ къ молитв. Среди войскъ происходитъ движеніе, нкоторые офицеры закуриваютъ папиросы. Изрдка изъ мечети доносится пніе…

«Онъ выглядитъ совсмъ не такимъ страшнымъ!» говорятъ между собою американки. Это ихъ, быть можетъ, разочаровало? Я знаю, что касается меня, то я отъ всей души желаю этому человку сохранить его осанку и человческое достоинство передъ нашими глазами!

Мое старое предубжденіе противъ сенсаціонной печати о турецкомъ султан не увеличивается, но и не уничтожается. Что грознаго въ этомъ человк? Шпіонъ, убійца, гд все это? Я видлъ его посл этого еще разъ и взглядъ его карихъ глазъ тронулъ меня своимъ открытымъ, добрымъ выраженіемъ. Онъ казался утомленнымъ. Правда, на привтствія войска и толпы онъ отвчалъ съ азіатскимъ равнодушіемъ. Но и этотъ поклонъ онъ длалъ по собственному желанію. Его предшественникъ Абдулъ Азисъ никогда не отвчалъ на привтствія. Если быть справедливымъ, то эту черту надо отнести не къ зврской, а скоре къ гуманной натур теперешняго султана. Недавно я прочелъ въ одной газет, что Абдулъ Гамидъ настолько нервенъ и трусливъ, что всегда кладетъ на ночь около своей постели ножъ. Однажды ночью жена его во сн встала и подошла къ нему, султанъ въ ужас вскочилъ съ постели и вонзилъ въ нее ножъ. Выходитъ такъ, какъ будто турецкій султанъ выучилъ наизусть извстную норвежскую поговорку о колбас: вдь ихъ у него еще 299! давайте сюда другую!

Изъ года въ годъ газеты переполнены сообщеніями о безчеловчныхъ поступкахъ султана. Изрдка впрочемъ промелькнетъ извстіе, которое рзко отличается отъ всеобщаго мннія журналистовъ. Одно такое сообщеніе сдлалъ предыдущій американскій посланникъ при турецкомъ двор, Терремль; второе сообщеніе было сдлано генераломъ Уоллесомъ, авторомъ «Бенъ Гуръ»; третье — Пьеромъ Лоти, который долго жилъ въ Константинопол и лично зналъ султана, и, наконецъ, четвертое сообщеніе было сдлано Сиднемъ Уитменомъ, хорошо знакомымъ съ турецкой жизнью. Все это капли въ мор прессы, но, можетъ быть, и он будутъ имть нкоторый всъ. Къ какимъ заключеніямъ приводятъ эти сообщенія?

Абдулъ Гамидъ — человкъ рдкихъ интеллектуальныхъ способностей, но безъ способности быть сознательно жестокимъ. «Ни одинъ европейскій государь не занимаетъ своихъ гостей съ большимъ достоинствомъ и боле утонченнымъ знаніемъ.» «Онъ сдлалъ для просвщенія своего народа боле, нежели кто-либо изъ его предшественниковъ. Онъ заслуживаетъ высшей похвалы.» «Армянская рзня организована самими армянами, чтобы впослдствіи воспользоваться кровавой бойней, какъ агитаціоннымъ средствомъ». Державы вняли мольбамъ армянъ и потребовали немедленныхъ реформъ въ Арменіи. Реформы клонились къ тому, чтобы вооружить армянъ и дать имъ права, длавшія ихъ сразу господами въ стран, которая до сихъ поръ имъ покровительствовала, но также и притсняла; благодаря этому притсненію армяне сдлались деморализованной расой, на которую турки, властители страны, смотрли всегда свысока. Съ такимъ перемщеніемъ власти сильная господствующая раса примириться не можетъ. Султанъ поставилъ это на видъ державамъ; но его возраженія принимались, какъ чистйшія отговорки, и его принудили обнародовать приказъ о реформахъ. Тутъ-то и началась рзня. И на этомъ основывается мнніе журналистовъ.

Прошло уже боле получаса съ тхъ поръ, какъ султанъ вошелъ въ мечеть. Войска опять становятся во фронтъ, но только для того, чтобы произвести маневръ: подъ звуки музыки и барабаннаго боя пхота отступаетъ на задній планъ и уступаетъ мсто четырехтысячному отряду конницы. Во время этого маневра, вс военные оркестры соединяются и играютъ съ оглушительной силой. Тогда съ мечети дается знакъ и мощный оркестръ разомъ смолкаетъ. Стража опять салютуетъ, офицера отдаютъ честь шпагами. Султанъ выходитъ изъ мечети. Богослуженіе окончено. Въ ту минуту, когда султанъ показывается въ дверяхъ, музыка возобновляется съ прежней силой! Султанъ детъ домой одинъ. Онъ садится въ экипажъ меньшій по размрамъ, чмъ тотъ, въ которомъ онъ пріхалъ, приказываетъ полуоткрытъ верхъ и самъ беретъ возжи. Экипажъ запряженъ парой блыхъ лошадей. Султанъ съ трудомъ удерживаетъ ихъ, пока беретъ вожжи и бичъ. Лошади храпятъ и бьютъ копытами землю. Но вотъ онъ отъзжаетъ; детъ тихой рысью и успваетъ раскланиваться съ нкоторыми офицерами, дущими верхомъ. Его опять сопровождаетъ цлая толпа офицеровъ, каммергеровъ и лакеевъ въ расшитыхъ золотыхъ кафтанахъ, испуская стоны и вздохи. Они вбгаютъ на холмъ, стараясь не отставать отъ экипажа. Султанъ възжаетъ въ ворота звздной палаты и исчезаетъ среди деревьевъ и высокихъ цвтущихъ растеній. Бгущая за нимъ свита офицеровъ останавливается около воротъ и смотритъ ему вслдъ. Затмъ слдуютъ экипажи принцевъ, принцессъ и прочихъ дамъ, сопровождаемые скороходами и здоровенными евнухами верхами. Они тоже възжаютъ на холмъ и исчезаютъ въ воротахъ дворца.