Чтение онлайн

Этимъ кончается все очарованіе. Войско удаляется. Музыканты, наигрывая, разсыпаются по боковымъ улицамъ и мало-по-малу все затихаетъ. Вс отправляются домой. И площадь передъ мечетью длается опять огромной и спокойной, какъ прежде.

То была булавка съ бирюзой.

Я думаю ни одинъ человкъ не могъ бы такъ абсолютно забыть про булавку, какъ я. Но зато другіе о ней думали. Сегодня суббота — длать нечего, разв только итти на базаръ! Грекъ уже на своемъ мст. Я назначаю маршрутъ. Имю же я право распоряжаться… Прежде всего мы подемъ на рыбный базаръ, — говорю я, — затмъ на базаръ трубокъ, посл этого къ лавкамъ съ пряностями, къ торговцамъ старымъ платьемъ, къ табачнымъ лавкамъ, къ мастерскимъ оружейныхъ мастеровъ, къ ткачамъ, на базаръ драгоцнностей и шелковыхъ товаровъ. Въ заключеніе мы вернемся еще разъ на базаръ трубокъ, гд я надюсь найти трубку по своему вкусу. Маршрутъ готовъ! демъ!

Но уже съ самаго начала грекъ начинаетъ отклоняться отъ назначеннаго мною маршрута. Онъ вычеркиваетъ рыбный базаръ. «Сегодня нтъ рыбнаго рынка», говорить онъ. Не думаетъ ли онъ меня уврить что рыбный базаръ бываетъ не каждый день? «Обыкновенно каждый день. Обыкновенно. Но вдь сегодня суббота и мало ли чего не бываетъ по субботамъ. Сегодня евреи празднуютъ шабашъ.» — «Но константинопольскіе рыбаки не евреи, а турки», возражаю я. На это грекъ мн отвчаетъ:

«Вы можете положиться на меня — сегодня много чего нтъ. Напримръ лавки со старымъ платьемъ — вс хозяева ихъ евреи; и ихъ-то сегодня нтъ въ виду субботы!» Что общаго между лавками со старымъ платьемъ и рыбнымъ базаромъ? Немыслимо сговориться съ грекомъ! Но во всякомъ случа онъ лишилъ меня уже двухъ достопримчательностей! Табачныя лавки онъ также обошелъ подъ тмъ предлогомъ, что туда неудобно итти моей спутниц. Словомъ, онъ всми силами старается направить насъ къ базару трубокъ. Дло въ томъ, что вс проводники имютъ извстный доходъ за т жертвы, которыхъ они водятъ по базару. Отъ каждой сдлки они получаютъ процентъ. О какихъ сдлкахъ могла быть рчь на рыбномъ базар? И, если даже мы пошли бы къ евреямъ и купили бы кое-что изъ стараго платья — какой процентъ могъ бы онъ получить? Ну, а зато на базар трубокъ дло обстоитъ совсмъ иначе! Мы ходимъ отъ одного стола къ другому и разсматриваемъ выставленныя трубки. Врядъ ли кто-нибудь видлъ боле великолпныя вещи! На Восток табакъ не предметъ роскоши, какъ у насъ, а предметъ первой необходимости, какъ въ палатк кочевника и въ гарем, такъ и во дворц султана и въ Совт Высокой Порты. Пророкъ запретилъ «опьяняющія наслажденія», но пророкъ не зналъ о существованіи табака, потому онъ и запретилъ только вино. Позднйшіе толкователи корана, говорятъ, пытались подвести и табакъ подъ рубрику «опьяняющихъ наслажденій», но это имъ не удалось. По крайней мр въ Турціи. Это привилось только въ Бухар. Для турка табакъ сдлался самымъ необходимымъ продуктомъ посл хлба и воды. Неудивительно поэтому, что онъ сталъ тамъ изобртателенъ по части разнаго рода трубокъ. Вы увидите здсь трубки изъ розоваго дерева, передающія табачному дыму свой пряный, жирный привкусъ. Но это еще не самыя лучшія. Тутъ есть трубки съ глинянымъ мундштукомъ — вы можетъ бытъ думаете, что это самыя простыя? О вы, непросвщенные курильщики! Это далеко не простыя! Посмотрите на глиняную головку: она сдлана изъ особеннаго сорта глины въ мастерской Хассана въ Финдеклисс, а этотъ Хассанъ прямо волшебникъ по части глиняныхъ головокъ! Затмъ разсмотрите чубукъ, онъ вдь сдланъ изъ бархатистой коры жасминнаго дерева, растущаго только въ Брусс. Изъ этихъ трубокъ курятъ исключительно табакъ, называемый по-турецки ала-дюбекъ. Ничего, ничего положительно не знаете вы европейцы! Этотъ самый табакъ долженъ сушиться въ продолженіе нсколькихъ мсяцевъ на томъ же самомъ воздух, на которомъ онъ выросъ, посл этого онъ долженъ пролежать еще нсколько лтъ и тогда только его можно курить. Вы, можетъ быть, думаете, что этимъ табакомъ набиваютъ трубку и тотчасъ же выкуриваютъ ее? О, вы, новички въ искусств, вы, низкіе и непросвщенные варвары! Это вовсе не такъ просто длается! Когда трубка набита табакомъ, ее запираютъ дня на два и посл этого уже зажигаютъ; дло въ томъ, что глина какимъ то образомъ должна воздствовать на табакъ, и послдній пріобртаетъ особый вкусъ. Вы, можетъ быть, скажете, что табакъ остается табакомъ и есть ни что иное, какъ растеніе, растущее на земл. Но разв глина не взята также изъ земли? И такъ въ закрытомъ помшеніи глина должна соединиться съ табакомъ! Вотъ какая это трубка! И у настоящаго турка къ ней приставленъ особый слуга! Ну что, вы все еще брезгливо относитесь къ глин? Возьмемъ для примра киргиза. Живя въ степи, онъ куритъ свою трубку. Вы можете прочесть объ этомъ въ старинныхъ татарскихъ книгахъ, написанныхъ арабскими буквами; о вы, невжды, не читающіе старинныхъ татарскихъ книгъ, гд можно почерпнуть столько полезныхъ знаній. Итакъ, киргизъ роетъ маленькую яму въ глиняной почв степи, туда онъ кладетъ свой крпкій табакъ, называемый рафанекъ, втыкаетъ соломинку въ табакъ и трубка готова! онъ зажигаетъ табакъ, ложится на землю и куритъ…

Но что это, въ сущности, за трубки? Самая лучшая изъ нихъ требуетъ всего только одного человка для ухода за ней и можетъ быть осмотрна въ одну минуту. Оказывается существуютъ трубки, которые требуютъ за собой ухода трехъ слугъ, это такъ называемая наргилэ. Для обслуживанія наргилэ собственно необходимы двое: одинъ для мундштука, другой для стекляннаго сосуда. Самый главный изъ трехъ слугъ при наргилэ иметъ въ своемъ распоряженіи лошадь при всхъ путешествіяхъ своего господина. Такая трубка была для меня какъ разъ подходящей и я спросилъ ея цну. Трубка была совсмъ особенная. Она состояла изъ стекляннаго сосуда, дале изъ вертикальной части въ вид черной колонки въ футъ высоты, покрытой гипсовыми шариками, похожими на жемчугъ, затмъ изъ мундштука, украшеннаго эмалью и арабесками изъ разноцвтныхъ стеклышекъ; кишка была въ вид длинной зми съ блестящими кольцами вокругъ тла. Сколько онъ запроситъ за эту хорошенькую трубку? «Двадцать тысячъ дукатовъ» отвчаетъ продавецъ. Тогда мы оба, разсмотрвъ еще разъ трубку, весело разсмялись. Но грекъ, мысленно уже сосчитавшій проценты, началъ намъ объяснять, въ чемъ суть. Онъ говоритъ съ самымъ серьезнымъ видомъ. Сначала мы съ нимъ шутимъ, подталкиваемъ его, чтобы онъ продолжалъ врать. «Ври больше, грекъ!» говоримъ мы и смемся отъ всей души. Наконецъ, купецъ разсердился, взялъ трубку и поднесъ ее намъ къ самому носу: «Неужели мы такъ-таки ничего не понимаемъ? Разв надъ этимъ наргилэ можно смяться?» Оказывается, что это совершенно особенный наргиле. Резервуаръ для воды былъ сдланъ изъ хрусталя и богато позолоченъ. Черная колонка — изъ чернаго дерева и разукрашена драгоцнными камнями; то, что мы приняли за гипсовые шарики, былъ настоящій жемчугъ. А цвтныя стеклышки на мундштук — разв это были простые кусочки стекла? Это вдь были драгоцнные камни, сапфиры, рубины и брилліанты! Недаромъ продавецъ держалъ ее въ ящик, выложенномъ ватой. Змя была обмотана золотой проволокой и украшена кольцами, которыя въ свою очередь были осыпаны маленькими камнями. Это была трубка, которую можно было бы носитъ на груди, какъ драгоцнное украшеніе.

Но двадцать тысячъ дукатовъ! Правда, что эти торговцы всегда запрашиваютъ въ три раза больше, чмъ стоитъ товаръ; принимая это во вниманіе, цна не казалась уже такой головокружительной. «Такую вещь покупаетъ жена султана или богатый паша», говоритъ грекъ, помогая купцу укладывать наргилэ въ ящикъ. «Подождите немного! говорю я, не давая имъ закрывать ящика.»

«Чего же намъ ждать?» спрашиваетъ удивленно моя спутница.

«Вдь это не такъ спшно!» отвчаю я. «Это дйствительно чудная трубка!»

«Да, но она стоитъ двадцать тысячъ дукатовъ!»

«Ну, собственно говоря, только треть этой суммы!» возражаю я. «И вообще — трубка мн нравится.» «Кладите ее осторожно!» приказываю я. «И пока не откладывайте ея. Я не изъ тхъ, которые боятся затраты, если вещь дйствительно стоитъ…»

Если я предполагалъ, что базаръ не сказка, то я ошибся! думаю я, удаляясь отъ продавца трубокъ.

Теперь грекъ пропускаетъ вс лавки и идетъ прямо къ булавк съ бирюзой. Но что эта булавка въ сравненіи съ трубкой! Нтъ на ней ни жемчуговъ, ни драгоцнныхъ камней, лишь одна несчастная бирюза съ арабскимъ изреченіемъ. Я слегка морщу носъ. Но этого выраженія моего презрнія никто не понимаетъ. Я пробую другой способъ: я свищу. То же отсутствіе пониманія! Страстное желаніе получитъ эту зеленую булавку просто непонятно! Къ величайшему своему ужасу я слышу, что справляются о цн булавки и торгуются. Тутъ я больше не въ состояніи вытерпть и благородно ретируюсь.

Вотъ я гуляю одинъ по Стамбулу. Здсь я дйствительно видлъ лавки и мастерскія, которыхъ ни въ какомъ другомъ мст не увидишь! Я гулялъ подъ сводами, проходилъ по галлереямъ, украшеннымъ арабесками по стнамъ и роскошными колоннами изъ благо и чернаго камня. Тутъ были мечети и фонтаны, таинственные задворки съ разнообразными людьми. Громадная толпа окружаетъ меня, носильщики съ большими ношами кричатъ: дорогу! Вереницы женщинъ подъ вуалями, въ сопровожденіи евнуховъ объзжаютъ базаръ, купцы предлагаютъ всевозможные товары, бедуины, пріхавшіе изъ пустыни, разгуливаютъ съ ружьемъ за плечами и съ кинжаломъ за поясомъ, дервиши дико воютъ, простирая руки къ небу, нищіе васъ окружаютъ со всхъ сторонъ, бросаются вамъ въ ноги и, не желая понять вжливаго отказа, держатъ свои тарелки у самой вашей груди: ослы и собаки производятъ невообразимый шумъ, неуклюжіе верблюды, нагруженные благовонными товарами изъ Индіи и Египта, проходятъ, покачиваясь, черезъ толпу. Арабская ночь! думаю я и весь погружаюсь въ это великолпіе. У лавки съ оружіемъ стоитъ купецъ-армянинъ и кричитъ мн что-то, размахивая надъ головой стальнымъ клинкомъ. Онъ беретъ клинокъ въ руки, сгибаетъ его дугой и потомъ отпускаетъ; онъ длаетъ ссс… въ воздух. Онъ ударяетъ тихо имъ о стну и клинокъ издаетъ серебристый звукъ. Онъ бросаетъ въ воздухъ маленькую связку стальной проволоки и разрубаетъ ее пополамъ. Потомъ, смясь, показываетъ мн лезвіе: оно безъ единой зазубрины. Купцы-турки сидятъ передъ своими лавками. У нихъ громадные тюрбаны и сидятъ они, поджавъ подъ себя ноги и не возвышая голоса. Если я хочу купить у нихъ что-нибудь, то могу получить мази, эссенціи, розовое масло и благовонныя пилюли въ позолоченныхъ флаконахъ. У нихъ есть всевозможные сорта водъ, какъ для одалисокъ, такъ и для эффенди, если они хотятъ надушиться, и порошокъ, придающій блескъ глазамъ, и капли въ кофе, вызывающія радостное настроеніе, но, несмотря на то, что все это очень заманчиво, я ничего не покупаю. Эти купцы неподвижны и преисполнены достоинства, ихъ носы имютъ внушительный видъ. Они сидятъ и мысленно переживаютъ сны, сказки, приключенія прошедшихъ дней. Армянинъ можетъ кричать, сколько ему угодно, а еврей извиваться и проклинать чужое невріе — а все-таки ни одинъ изъ нихъ не обладаетъ спокойствіемъ турка и ни одинъ изъ нихъ не получитъ мста въ вчныхъ садахъ пророка!

Стоящій тутъ человкъ въ бломъ тюрбан — арабъ. Онъ весь состоитъ изъ однихъ мускуловъ и костей; кожа его, по цвту, напоминаетъ коричневую перчатку. Онъ гораздо боле гордъ, чмъ вмст взятые армянинъ, турокъ и еврей. Онъ смотритъ на эти племена сверху внизъ, какъ на нчто глупое и необразованное. Онъ одинъ — соотечественникъ пророка и говоритъ на священномъ язык! А шелковые товары и другія драгоцнности, которыми онъ торгуетъ, онъ самъ привёзъ на верблюдахъ въ Стамбулъ; когда онъ ихъ продастъ за дорогую цну, онъ пошлетъ въ далекія страны за новымъ товаромъ; вторично-же распродавъ свои запасъ онъ совершитъ далекое, счастливое путешествіе назадъ, въ Аравію, и никогда боле не возвратится. Я подхожу къ торговцамъ старымъ платьемъ. Что же наговорилъ мн грекъ? Что евреи здсь, на базар, справляютъ свои шабашъ? Лавки были открыты. Что онъ еще болталъ? Что эти лавки содержатъ евреи? Это были вовсе не евреи. Здсь господствовалъ арабскій носъ. Евреи ютятся въ Галат, въ собственномъ, любимомъ Гетто, гд они надуваютъ другъ друга, сколько душ угодно. Константинополь также кишитъ ими, но они являются какъ бы посредниками у тамошнихъ купцовъ, переводчиками, разносчиками, маклерами, проводниками. Нкоторые изъ нихъ занимаются сапожнымъ мастерствомъ; они носятъ свою мастерскую на спин и садятся тутъ же, посреди улицы, чтобъ наложить заплату на сапогъ. На этомъ базар не продаются исключительно поношенныя, но также разныя старыя вещи, относящіяся къ одежд, начиная съ старомодной кривой сабли и кончая вышитыми мшочками. Тутъ были тряпки всевозможныхъ цвтовъ, всхъ оттнковъ, одежды изъ срой, бедуинской байки, изъ дамасскихъ тканей, изъ шелка, изъ драгоцнныхъ мховъ. Здсь смшались вс сословія: парчевыя придворныя одежды, шелковыя шаровары изъ гарема, плащи дервишей и еврейскіе лапсердаки. Глазъ утомляется при вид всей этой массы разложенныхъ и развшанныхъ матерій, матерій самыхъ разнообразныхъ, и новыхъ и поношенныхъ, включая разорванныя покрывала, присланныя сюда изъ гарема! Но здсь вы увидите роскошные вышитые пояса, мистическія пряжки, вышитыя туфли и жакетки изъ золоченныхъ перьевъ. Въ одномъ ящик лежитъ пара старыхъ туфель. Он не представляютъ ничего особеннаго на видъ, но на подъем он украшены изумрудами. На одномъ мундир виситъ орденъ. Въ конц концовъ я страшно утомляюсь при вид этого разнообразія, великолпія, пережившаго свое время. Иду отыскивать свою спутницу. Хотя я тщательно замчалъ каждый поворотъ, я сбиваюсь съ дороги и долго блуждаю вокругъ, пока, наконецъ, возвращаюсь къ булавк съ бирюзой. Моя спутница стояла тутъ и о чемъ-то торговалась. Рчь шла не только о булавк съ бирюзой, говорили еще о браслет, на видъ очень цнномъ. На этотъ разъ я былъ рзокъ и прибгъ къ хитрости. «Разв ты не видишь, что это обручъ съ ноги одалиски», говорю я. «Вдь не наднешь же ты подобную вещь на руку?» И браслетъ былъ немедленно отодвинутъ въ сторону. Что касается булавки, то она въ своемъ род довольно мила, говорю я. Мы ее отложимъ въ сторону, вдь не убжить же она отъ насъ! Посмотри на меня — я изнемогаю отъ усталости, я выбился изъ силъ отъ долгаго стоянія и хожденія! Пойдемъ куда-нибудь, гд мы могли бы ссть! Я сказалъ и возбудилъ состраданіе. Проводникъ ведетъ насъ въ магазинъ шелковыхъ товаровъ.

Въ худшее мсто мы не могли прійти! Это было громадное зданіе. Мы поднимаемся и спускаемся по безконечнымъ лстницамъ, прежде чмъ дойти до магазина. Эта запутанная дорога меня просто смутила; мн кажется, мы пришли не въ тотъ этажъ. Здсь была масса прилавковъ и у каждаго стояли и сидли группы женщинъ съ закрытыми лицами, около нихъ стояли ихъ евнухи; он болтали между собою, хохотали и разсматривали товары. Къ намъ подходить какой-то человкъ съ подобострастнымъ видомъ и что-то бормочетъ; онъ образованъ, онъ хочетъ намъ представиться: «Абдулла! былъ въ Европ. Въ Америк на всемірной выставк. Говорю на всхъ языкахъ!» Это былъ еврей. «Если ты намъ сейчасъ же не достанешь турка, то теб не сдобровать. Я только что видлъ ножъ, который предназначенъ для тебя, для твоей шеи, для твоего сердца! думаю я. Ну и довольно! Мы хотимъ имть дло съ туркомъ!» говорю я вслухъ и держусь съ нимъ надменно. Еврей отступаетъ и добываетъ намъ турка. Турокъ намъ нравится; во-первыхъ онъ не можетъ съ нами разговаривать, а во-вторыхъ, онъ сынъ торговца и не выказываетъ никакого низкопоклонства. Онъ спокойно открываетъ шкафы и ящики и вынимаетъ оттуда драгоцнности. О ты, отжившій востокъ! Твой базаръ все-таки сказка! Я бросаюсь на диванъ и глаза мои разбгаются во вс стороны! Турокъ постепенно раскладываетъ на прилавки все больше и больше вещей. Опытъ научилъ его поражать насъ не сразу, что можетъ свести съ ума, но дйствовать на нашъ разсудокъ такъ, чтобъ мы постепенно дурли. Здсь имются всевозможныя вышивки: шелковыя ткани, вышитыя жемчугомъ, золотомъ, серебромъ, парча, дивныя матеріи со всего Востока! Здсь шелковыя матеріи изъ Индіи, равныхъ которымъ мы никогда не видали, матеріи тонкія, какъ паутина и плотныя какъ войлокъ, шарфы изъ Бенгаліи, плащи изъ перьевъ, пояса, осыпанные брилліантами, затканныя серебромъ вуали, подушки, вышитыя золотыми цвтами, скатерти, шали, пурпуровые бархатные плащи, осыпанные серебряными полумсяцами. Нкоторыя шелковыя матеріи пристаютъ къ рукамъ, другія такъ скользки, что ихъ едва ухватишь. Дв свтло-пунцовыя женскія сорочки — сорочки не отъ міра сего — такъ тонки, что, хотя он предназначены для взрослыхъ, ихъ можно умстить въ моей рук! Становишься совершенно безпомощнымъ и только спрашиваешь: «Для чего это?» «Это матерія для матраца!» «А это? Что это такое?» «Это матерія для матраца!» «А это? Что это такое?» «Это» иметъ нсколько метровъ въ длину, сплошь покрыто мелкимъ бисеромъ и украшено золотой каймой; «Это матерія для платья», отвчаетъ турокъ; «такъ»', говорю я. Теперь я совершено ошеломленъ и больше ни о чемъ не спрашиваю. Но, если я молчу — это не значитъ еще, что за нашимъ прилавкомъ спокойно. Наоборотъ. Моя спутница чувствуетъ себя въ своей сфер; она спрашиваетъ, ей отвчаютъ, драпировки вшаются на двери, чтобы ихъ выгодне показать, матеріи драпируются съ красивыми складками, на мою собственную шею примряются кружева, потому что я сижу беззащитный и безсловесный и не въ состояніи сопротивляться. Появляются двое слугъ съ мокка и съ сигаретками. Я не заставляю себя долго просить, освжаюсь тмъ и другимъ, чтобы быть опять въ состояніи принять на себя роль руководителя. Но уже слишкомъ поздно: на прилавк лежитъ порядочная куча купленныхъ вещей, а турокъ открываетъ все новыя полки и ящики — мошенникъ, онъ на сторон противника. «Я ухожу теперь!» говорю я и встаю съ дивана. «Подожди же еще немного! осталось только нсколько полокъ!» «Ты забываешь про булавку,» говорю я, такъ какъ булавки были все же гораздо дешевле. «Сегодня я уже не такъ увренъ, что никто ея не купитъ.» «Я отказываюсь отъ булавки», слдуетъ отвта. «Во всякомъ случа это довольно рдкая булавка», говорю я, стараясь соблазнить ее. Но меня больше не слушаютъ. Появляются все новые и новые ящики съ новыми чудесами. Пройдетъ цлая вчность, пока все это будетъ пересмотрно. «Я ухожу къ красивымъ дамамъ гарема и поболтаю съ ними немного!» говорю я. «Да, конечно, пойди; по крайней мр, ты намъ не будешь мшать… Вонъ та полка! Что это такое? Для манто? Держите выше! Еще выше! Такъ, такъ! Сколько это стоить?» Я отправляюсь къ дамамъ гарема. Если вуаль должна обязательно покрывать лицо турчанки, то я не могу, по крайней мр, пожаловаться на нее, думаю я. Она прозрачна какъ воздухъ. Но самое печальное во всемъ этомъ — это застнчивость турчанокъ! Не женщины, а евнухи смотрятъ на меня. Что за скверный обычай держать евнуховъ! Они ходятъ съ кнутами и бросаются на мужчинъ. А такъ какъ не знаешь языка то не имешь возможности заговорить съ ними и услать подъ какимъ-нибудь предлогомъ. Вотъ они стоятъ и отнимаютъ у меня всякую надежду! Я приближаюсь къ одной красавиц и смотрю на нее. Она молода и жизнерадостна, прелестная бабенка! Вдругъ я слышу какой-то хрипъ и свирпый евнухъ нагибается въ сторону. Онъ бросаетъ на меня, молніеносные взоры и начинаетъ жевать челюстями. Нужно быть осторожнымъ! думаю я и удаляюсь. Я подхожу къ другой. Съ виду она безукоризненна; интересно было бы начать съ нею короткій, остроумный разговоръ! Она окружена евнухами и рабынями; значитъ, знатная дама, думаю я, нужно примнить знаніе французскаго языка. Въ отвтъ на мои слова послдовалъ ревъ, и евнухъ изо всей силы ударилъ кнутомъ по прилавку. Онъ вращалъ зрачками, какъ безумный. А красавица, что сдлала она? Вскочила, чтобъ защитить меня своимъ собственнымъ тломъ, закричала: прежде чмъ пролить его кровь, пролей мою? Ничего подобнаго! Пальцемъ не пошевельнула! Она слегка вздрогнула, когда евнухъ ударилъ кнутомъ, но попрежнему продолжала болтать и разсматривать товары. Тогда я ее покинулъ. Если я ничего не значу, то мн здсь нечего и длать! Я пошелъ спасаться на свой диванъ и, вернувшись туда, оглянулся: неудачная аттака, никакой капитуляціи! Турчанки не годятся для этого. Он могутъ сидть часами на одномъ мст и осматривать мишуру, блестки и всякую дрянь, он не развиваютъ своего ума остроумными разговорами. Потому он и превращаются въ ничтожныхъ людей — он смются надъ пустяками, украшаютъ своихъ дтей цвтами. Опечаленный, я протягиваю руки къ обимъ красавицамъ и говорю: «Я бы взялъ васъ съ собою въ Европу, научилъ бы васъ играть на рояли, писать романы, требовать права голоса! Но вы предпочитаете терять время на базарахъ, вмсто того, чтобы занять должность въ контор или руководить школой; понимаете ли вы разницу? Вы лежите, ничего не длая, на своихъ диванахъ и приказываете приводить себ цыганъ съ улицы, чтобы они вамъ что-нибудь протанцовали! Есть ли въ этомъ смыслъ? О вы, смуглыя одалиски, вы доведете Турцію до разоренія! Вы дойдете до того, что не сможете быть матерями! Вы больше не будете на это годиться, такъ какъ не дорожите своимъ человческимъ достоинствомъ и бгаете съ мшечками золота въ карман, чтобы бросать ихъ въ лицо нахальнымъ эффенди! Вы занимаетесь всякой ерундой и скользите на конькахъ по всему отечеству! Смуглыя одалиски, вы разорите свое отечество…»

Моя спутница покончила, наконецъ, свои дла. Три пакета лежатъ на прилавк. Я вынимаю свой кошелекъ — мой маленькій благословенный кошелекъ, полный благороднаго металла, и начинаю отсчитывать безконечное количество золотыхъ. Грекъ считаетъ со мною вмст. «Еще пять такихъ», говоритъ онъ, «и тогда довольно.» Я прибавляю еще пять золотыхъ и называю его кровопійцей. Мы выходимъ опять на улицу. Теперь прямо въ гостиницу, думаю я. Грекъ намекаетъ на экипажъ. «Къ чему?» «Для васъ же, далеко.» Я посмотрлъ на него; пакеты дйствительно были тяжелые: но вдь онъ нашъ слуга. «Ну, возьмемъ экипажъ!» говорю я нехотя. И мы узжаемъ. Подъзжая къ мосту, моя спутница вдругъ приказываетъ поворачивать обратно. «Что случилось?» спрашиваю я. «Булавка», говоритъ она, «булавка съ бирюзой». Тогда я горько усмхаюсь, качаю головой на особый ладъ, что равносильно обвинительному приговору!

Вотъ уже триста лтъ, какъ Турція идетъ назадъ. Когда-то было иначе. Великій султанъ предводительствовалъ многими неотразимыми ордами, и стоило ему только топнуть ногой, какъ вся Европа содрогалась отъ ужаса. Большая часть свта принадлежала ему, и, когда онъ говорилъ, «земля безмолвствовала». Онъ доходилъ до Вны. Наши прадды дрожали передъ нимъ. Стамбулъ былъ центромъ всего міра, разсадникомъ культуры. Почва была благодарна для построекъ, и уже римляне соорудили здсь великолпные храмы, театры, дворцы, статуи, термы; со временемъ городъ все боле и боле обогащался драгоцнностями и сокровищами, которыя привозились посл удачныхъ войнъ изъ Греціи, Италіи и Египта; сюда съзжались художники, ученые изъ центральной Азіи, Индіи, Египта и Аравіи; здсь основывались высшія школы, музеи, библіотеки, строились мечети, мавзолеи, фонтаны, арки, покрытыя сводами галлереи и башни. Цлые караваны верблюдовъ привозили все новыя и новыя чудеса въ Стамбулъ. А султанъ сидлъ въ своемъ великолпномъ серал и никто на свт не смлъ ему противорчить! Да, это были блестящія времена для Стамбула! Но иногда случалось, что такое могущество бывало не подъ силу правителю, оно давило его къ земл; тогда онъ оглядывался вокругъ себя и видлъ, что зашелъ слишкомъ далеко. Онъ отдавалъ приказъ, чтобы никто съ нимъ не говорилъ и никто за нимъ не слдовалъ. Куда онъ направлялся? Онъ спускался въ свои сады, чтобъ тамъ открыть свое сердце Аллаху; онъ шелъ къ дервишамъ, чтобы въ танцахъ унизить свое достоинство; въ горы, въ уединенные монастыри, гд надвалъ власянщу и постился дни и ночи, хотя владлъ большей частью міра! Посл этого времена измнились, могущество Турціи не давило больше ни одного султана. Начиная съ ХІІ-го столтія Турція идетъ назадъ: страшный воинственный народъ погрузился въ мечты. Но все-таки Турція была въ свое время одной изъ самыхъ могущественныхъ державъ на земл. А потомъ наступилъ день, когда варварскія державы могли, наконецъ, сыграть шутку съ султаномъ, этимъ всемогущимъ султаномъ, котораго никто больше не боялся, котораго вс теперь эксплоатировали — властелиномъ безсилія! Научная жизнь и искусства въ Стамбул пришли въ упадокъ, постройки разрушались, а турецкій султанъ сидлъ въ своемъ великолпномъ серал, «какъ больной человкъ». Ужъ дды наши воспрянули надеждой; приближался конецъ могуществу Турціи. А родители наши имли основаніе потирать себ руки отъ удовольствія: Англія, Франція и Россія соединились и уничтожили Турцію при Наварин. А мы? Мы видли, какъ Турція потеряла остатокъ своего могущества. И все-таки Турція одно изъ самыхъ сильныхъ государствъ на земл. Подъ ея скипетромъ находится сорокъ милліоновъ людей. Она владетъ несмтными богатствами. И обладаетъ непоколебимымъ ученіемъ Магомета.

Когда султаны увидли, что страна ихъ приходитъ все въ большій и большій упадокъ, многіе изъ нихъ погрузились въ мрачныя размышленія, другіе проводили дни въ празднествахъ и увлекались пьянствомъ и развратомъ.

Нкоторые ршились на войну, когда Европа вздумала слишкомъ угрожать ихъ могуществу и захотла общими силами отнять у полумсяца его владнія. Но турки не были въ состояніи успшно сопротивляться. Они боролись, какъ герои, какъ дикіе зври, но чего могли они достигнуть своими кривыми саблями и копьями? Страшныя дальнобойныя огнестрльныя орудія отрывали имъ головы. Они не отступали, они шли въ аттаку; но были побждены. Абдулъ Гамидъ II унаслдовалъ серьезную войну. Въ годъ своего вступленія на престолъ онъ долженъ былъ защищаться противъ Россіи. Онъ былъ побжденъ. Онъ потерплъ пораженіе какъ и многіе изъ его предковъ. Что же случилось съ турецкими ордами? Разв не подступали он когда-то подъ самую Вну? Неужели калифъ долженъ былъ постоянно терпть пораженія? Неужели духъ пророка покинулъ его? Ни въ коемъ случа; духъ пророка витаетъ надъ нимъ, и въ Плевн турки совершили чудеса. Нкоторые выдающіеся по уму турки внушили Абдулъ Гамиду, что слдовало бы замнить кривыя сабли боле усовершенствованнымъ оружіемъ. Если пророкъ когда-то одерживалъ побды, то причиной тому, помимо личной помощи Аллаха, было то, что онъ пользовался лучшимъ оружіемъ своего времени. И какъ же иначе могли калифы въ позднйшія времена покоритъ Аравію, завоевать Сирію, Палестину, Мессопотамію, Персію, Египеть, Сверную Африку, Испанію, Сицилію и проникнуть во Францію? Случилось ли это при помощи нильскаго тростника или мшковъ съ пескомъ изъ пустыни Сахары? Это случилось благодаря мечу, лучшему мечу въ свт! Война съ русскими была урокомъ для Абдулъ Гамида. Онъ реорганизовалъ войско и снабдилъ его современнымъ оружіемъ. Онъ пригласилъ лучшихъ учителей Европы, чтобъ т научили его обращаться съ этимъ оружіемъ. Въ начал онъ былъ реформаторомъ не по склонности или желанію, а по необходимости. Но не только нужда открыла глаза самодовольному азіату. Вдь азіатъ вритъ въ Бога и Великаго Божьяго пророка, какъ же можетъ онъ терпть неудачи? Дло въ томъ, что Европа сдлалась слишкомъ сильной, и турецкій султанъ принужденъ былъ перемнить весь свой личный образъ мыслей и заимствовать различныя нововведенія въ такомъ возраст, когда азіатъ перестаетъ уже развиваться. Никто не переживалъ большаго чуда!