Многозвездчатая, неимущая,приютившая нас задарма,неизбывно на убыль идущаявасильковая тьма.Будет время в пространстве накатанном,что разверзлось вплотную к стеклу,погибая, жалеть о захватанномзипунишке в медвежьем углу.Наши судьбы вмещают невместное:потупляя глаза,сотвори скорей знаменье крестное,если вдруг примерещится заамбразурами дачного домика,что встает на пути,тень дельца теневой экономикиво плоти.Небеса с истребителя росчерком.И за давностью летя и сам оказался подпольщиком,появившимся только на светзнаменитого сыском отечества.Ибо благовест издали вдругутишает в душе опрометчивои мятеж, и испуг.…Где над вечным покоем униженнымна краю покровца не поблёкс материнским умением вышитыйвасилек,обнадежит мольба, что колодники,серый конгломерат лагерей —нынче наши заступники, сродники,сопричастники у алтарей.1991
ТОГДА ЕЩЕ КЛЕВЕР ПАХ
Ю. Зубову
1
Тогда еще клевер пахза нашей околицей.В полдень летал впотьмаховод по горнице.Там тишина взахлестгромом утроенав синих почти до слезнеба промоинах.Влажная акварельтоже была чиста,тает её капель,скатываясь с листа.В лунках тех красок вновьтускло стоит вода.Ладно, не прекословьслышимому тогда.…Кто-то принес на двор было щенка-слепца,так и скулит с тех порвозле щелей крыльца,переходя на рык.Вымершим вторящийэто и есть языкрусский глаголящий.
2
Заколосился вдругярче за рамамивсеми цветами лугтеми же самыми…Из годовых колецвытянула рука,чтоб распахнуть, ларецветхий этюдника.Как выживали встарь,кисточкой тыкаяв ультрамарин и гарь,тайна великая.Тот отшумевший борвсё баснословнее.Стали и мы с тех порсуше, бескровнее.Тела не греет бязь.Словно теряя жар,в полый зенит, клубясь,катится серый шар.И полыхнул вдалисвет фосфорическийпадающей землив омут космический.1989,1991
В МЕККЕ КРАСНЫХ
…В Мекку красных пришел я ужаленным ими юнцом,в лабиринтах её стал с годами похож на каликуи заросшим лицом,и пустою мошной — поелику,меж татарских зубцов и начищенных римских убранстввразумлен и отравлен бензиновой вонью,этот гордиев узел имперских пространствне могу разрубить онемевшей ладонью.В Мекке красных, уставших жиреть и леветь,конспирируя норов, избегая и впредьпод привычной балдой разговоров,так и буду скакать на брусчатом торце площадей,на скрещенье бульваров с деревьями в виде обрубка,чтобы видели все:я нахохленный злой воробейи ни пяди снежку уступать не намерен, голубка!1976,1992
МАНЕЖ
Поздно, а тянет еще пошататься:с гением ищет душа поквитатьсясих приснопамятных мест,с кем-нибудь свидеться, то бишь расстаться,благо пустынно окрест.Этой дорожкой в минувшие летакляча тянула угрюмого Фета,приопускавшего зонт, и, говорят, обплевалась каретау казаковских ротонд.Ты не поверишь, какой я невежа,даром, что в желтом квартале Манежа…Веки прикрою, и вмиг —отрок пылающий, отрок неправыйбыл под хмельком, под гебистской облавойшпагоглотателем книг!Юная жажда испепелиться,сгинуть, исчезнуть, в ничто превратитьсямною владела тогдаи — помогала внезапно влюбиться,охолодеть без труда.Свежей листвы апельсинные коркивновь завалили скамьи и задворки.Рвотное передовиц.И загорелых еще после летащебет подруг на крыльце факультета,грешниц, безбожниц, девиц.Наши тогдашние тайные былизаконспектировать мы позабыли,пылко сорвав семинар.Только ногтей озерца с перламутромгрезятся, мне протянувшие утромдачной антоновки шар.…Там за решетками — призраки сада.Как хорошо, что надежна оградаи балахоны зимы:в йодистом свете Охотного Ряданедосягаемы мы.1976,1992
В МАРТЕ 1965 ГОДА
Еще стволы морозцем лачилов лжебелокаменнодвуликой,а уж капель грачей дурачилаи отливала голубикой.По площадям блестели отмели,еще не кончились занятья,еще дельцы сердец не отнялиу храмин и хором Зарядья.Лишь за зубцами в дымке рисовойподложно золотили главыи в отруби Никите Лысомуне смели подмешать отравы,дозволив корешу опальномув удушливом хлеву эпохипотыкаться по-погребальномув последние живые крохи.Бывали утренники с просинью,видениями, сильным жаром.И перепутав с поздней осеньювесну, священную недаром,вдруг залегала в гололедицуна два десятилетья в спячкустрана, что старая медведица,заспать смертельную болячку.…А под Москвой за речкой снежноюи пыжиковым перелескомуже навстречу неизбежномуглаза горели карьим блеском.Ты не была еще единственной,но начинало так казаться.Пустот души твоей таинственнойеще никто не смел касаться.1978,1992
АРХАНГЕЛЬСКОЕ
В.А.
Плашки листьев вморожены в лед,чей разлив бесприданницы-ивыперейти не решаются вброд,наклоняя покорные гривы.Пробивались лучи из оконк бледногубым голубкам Ротари:куртизанки ли видели сон,или фрейлины в жмурки играли— но пугала своей белизнойманекенная грудь у корсажа,чей атлас отливал голубойчернотой, как холодная сажа.И косынок щекочущий газобегал обнаженные плечи…Ничего не осталось у нас,кроме щиплющей влаги у глаз,кроме отзвуков собственной речи.Знать, само провидение, рокв перекошенных тапках с тесьмоюпредназначили этот чертогдля прощальной размолвки с тобою.1976,1992
«Для московских ребят заготовлена властью присяга…»
Памяти Александра Сопровского
Для московских ребят заготовлена властью присяга,да не знает никто — где припрятана эта бумага.Но недаром в испуге тетради разбухли, тонки,и ночных папиросок в квартирах снуют колонки. В глубине этажей натянулись упругие сети,потому шепотком окликаем подруг на рассвете,погорельцами бродим тишком по арбатской золе,и пустые бутылки, что кегли, гремят на столе. У московских ребят прилетевшие с севера книгии покрытая патиной соль соловецкой вериги,а крещенные в тридцать — повесили крестик на грудь.Так давайте скорей собираться в таинственный путь.Полно, братья, ходить нам в товарищах и невидимках.Шлюзы крошевом льда переполнены в матушках Химках.Побежала по соснам зазывная серая рябь,и вороний галдеж подбивает ограбленных: грабь.Никого на шоссе, кольцевых завихрениях… илисорвались с перекрестков последние автомобили.Копи, прииски свалок, распадки бесхозных дворови — миров.У пяти пристанейукрепляются прочные снасти,чтобы в их полотне трепетало упрямо ненастье,чтобы в трюмах столицы, не жалуясь на тесноту,уносилась душа по блаженным волнам в пустоту.1992
«Признаёшь ли, Отечество, сына…»
Признаёшь ли, Отечество, сынапосле всех годовщин?Затянула лицо паутина,задубев на морозе, морщин.И Блаженный сквозь снежную осыпьв персиянских тюрбанах своихна откосе,словно славное воинство, тих.Человеките и те, и поди разреши:где иовы-калеки,где осклабленные алкаши,вновь родных подворотенотстоявшие каждую пядь.Нам со дна преисподнейс четверенек неловко вставать.…Расставаясь с Украйной,пошатнулся рукастый репей,сей дозорный бескрайнихотложившихся волн и степей.Родовую землицуу каких пепелищных огней,аки хищную птицу,нам отпаивать кровью своей?1992
КРЫМ
(по памяти)
…Там фосфоресцирует космос открытыйи с ним породненный прибой басовитый.Под ситцем, готовым ожог холодить,разлучниц тела не успели остыть.Лабает с братвой безымянной джазбандынебритый пахан на свету танцверанды,то голову в плечи, то весь напоказ,всю утварь ударных задействовав враз.Зловеще, щемяще, таинственно, чуднос иудиным цветом сошлись обоюдноколючие розы в сплетенье срамном,не ведая тоже, что будет потом.
ОСЕНЬ В СКИФИИ
…Где Овидий, завидев, спешит из сторожки,лавровишней венчанный бедняк, для кормежкиблудных пляжных собак,наклоняя повинно плешивое темя,словно тем признаваясь легко,что и в старческой темени скудное семяищет, где глубоко,кто-то выпотрошил содержимое грозныхприсмиревших валов:с перламутром толченым ракушечник слезныйвместе ждут холодов.Сколько нежности в том, что уже потерялоправо быть на виду,испарилось, пропалов баснословном году!…Словно рядом стрекочет размытая лента,уходя в пустоту, и латентнов темноте на светувижу пригоршни позеленевшей монеты,тот кувшин, что распили вдвоем… Драгоценная, где ты?И Боспорского царства поделки — браслетывсё ль тусклы на запястье твоем?