Шавки у свалкиголодны, жалки,их пожалей,вихорь над креномпахнущих тленомвалких полей.…В поле былинку,в милой слабинку,лунный прогал,то бишь глубинкув небе с овчинку— долго искал.1995
«Вчера мы встретились с тобой…»
Вчера мы встретились с тобой,и ты жестоко попрекалаи воздух темно-голубойразгоряченным ртом глотала.Потом, схватясь за парапет,вдруг попросила сигарету.Да я и сам без сигарети вовсе не готов к ответу.Там ветер на глазах у насрастрачивал в верхах кленовыхнемалый золотой запасв Нескучном и на Воробьевых…Да если б кто и предсказал,мы не поверили бы сами,сколь непреодолимо мал зазормеж нашими губами.Сбегали вниз под пленкой льдатропинки с заржавевшей стружкой…И настоящая враждав зрачке мелькнула рысьей дужкой.
«Озолотились всерьез…»
Озолотились всерьезв свалках откосы,копны ракит и березпряди и лозы.Некогда, впрямь молодым,нам обходились в копейкик приискам тем золотымведшие узкоколейки.Красным царькам вопрекибыли тогда еще живысверстники и смельчаките, что потом, торопливоопережая, леглив узкие, тесные гнездаиз-за нехватки землина отдаленных погостах…Дождь непрестанный до слезто барабанит, то бает.Только ленивый березосенью не обирает— около лавки свечнойс бойкой торговлей воскреснойили излуки речной,враз ключевой и болезной.…Но на родные местас тусклым осенним узорцемглядя и глядя с крестапод остывающим солнцем,как поступающим в скиттрудницам простоволосым,Сын унывать не велиткопнам прибрежных ракит,стаям рябин и березам.1995
«От посадских высот — до двора…»
От посадских высот — до двора,где к веревкам белье примерзаети кленового праха гора,наступает такая пора,за границей какой не бывает.В эти зябкие утра слышнейс колоколен зазывные звоныи с железнодорожных путейлязг, когда расцепляют вагоны.Из источника лаврского тут богомольцы в кирзе и ватинес кротким тщанием пьюти — идутприложиться к святыне.Над жнивьем радонежских лугови оврагов обвал облаков.А еще за четыре верстыскит, ковчег богомольных усилий.Это там — и над ними крестыпотемнели, крепки и просты —спят рабы Константин и Василий [3] .
3
Константин Леонтьев похоронен в Черниговском скиту в 1891 году, Василий Розанов — в 1919-м.
«От лап раскаленного клена во мраке…»
От лап раскаленного клена во мраке червоннее Русь.От жизни во чреве её, что в бараке, не переметнусь.Её берега особливей и ближе, колючей жнивье.Работая веслами тише и тише, я слышу её.О как в нищете ты, родная, упряма. Но зримей всегона месте снесенного бесами храма я вижу его.И там, где, пожалуй что, кровью залейся невинной зазря,становится жалко и красноармейца, не только царя.Всё самое страшное, самое злое еще впереди.Ведь глядя в грядущее, видишь былое, а шепчешь: гряди!Вмещает и даль с васильками и рожью, и рощу с пыльцой позолоттот — с самою кроткою Матерью Божьей родительский тусклый киот.
ПОЛУСТАНОК
Илье
1
Мир лет сто одинаковпристанционный — ив хижинах и баракахрано зажглись огни.Также ползет, морщинясь,с крыш снеговой покров;тот же идет, волынясь,зов из иных миров.Поводья в алмазной саженатянутые туда,где жизнь по губам помажет.Махровая лебедалепится к стеклам,травыизморози звенят,если идут составывстречные и подряд.Словно в необозримомполе у ГородниТретьего Рейха с РимомТретьим грядут бои:сшибка оккультной ратис заповедью в грудибьющейся: «Бога ради,только не навреди».Больше гадать не буду,ибо ответ один:просто сдают посудупосле сороковинправедные потомки,зарясь на снегирей.…Надо б звезде соломкитут подстелить скорей,чтобы не больно падатьбыло её сюдапеплу — со снегопадомсмешанному всегда.
2
Чтобы могли глазавидеть всё честь по чести,надо отъехать заВологду верст на двести.Там садовод-морозс каждой верстой прилежней;каждый барак заросфлорою жизни прежней.Сообразят дружки,и проберут до дрожипьяные матюжкиустюжской молодежи;и при налимье звездхмурит смиренно лобик,ибо подсчет не прост,виды видавший бобик.…Затемно пестик троньтут рукомойника —так же суха ладонь,как у покойника.Словно через фрамугу —умершему за пятьлет перед этим — другустало, что мне сказать:будто в урочный часза морем хвойных копийне постоял за насгрешных святой Прокопий.Только возьмется засердце тоска такая,тут и проклюнутсяпервая жизнь… вторая…С кровом им помоглипрошлых веков времянки,неоприходованной землисонные полустанки.
3
На старом фронтонце убогомвокзала заметно едваназвание места: Берлога,хоть значится Коноша-2.Как будто тут, в скрюченных клеммахцигарок раздув огоньки,прошли с пентаграммой на шлемахна мокрое дело ваньки.И с веток снесенноехриплошумит вразнобой воронье:погибла Россия, погибла.А всё остальное — вранье.Плеяда любезных державебагровых и синих огнейблестит в темноте — над ужамисужающихся путей.…Но если минуту, не дольше,стоит тут состав испокон,с три Франции, если не больше,до Коноши-3 перегон,считайте, что сослепу, спьянуприбившись к чужому огню,отстану, останусь, отстану,отстану и не догоню.Чтоб жизнь мельтешить перестала,последние сроки дробя,довольно тянуть одеялопространства опять на себя.1996
ЗИМОВЬЕ
Е.М.
Твой голос с хрипотцой от куревалюбую ссору подытожит.Кто уголком таким же Дурова,как наш с тобой, похвастать может?…Идешь ли на неиссякающийисточник лесом и дворами,глядим ли на перегорающийэкран с худыми новостями,бежит ли пес, всесильной лапоюснежок колючий загребая,крадется ль кот бесшумной сапою— жизнь, в общем, хороша любая;особенно под ветхой кровлеювконец запущенного дома,то бишь отчизны обескровленнойс песком миров до окоёма.1996
«По окоёму встали осени…»
Словно через фрамугу —умершему за пятьлет перед этим — другустало, что мне сказать.По окоёму встали осенизаставы черно-золотые;да и повсюду в дело брошеныполки и части запасные.И шаткие составы встречные,летящие под семафоры;и солидарные, увечныепристанционных тварей своры(да, все мы нынче безземельные,кто язвенники, кто в шалманеподводит под статью расстрельнуюпоследний миллион в кармане);и тот у полотна железногокуст припозднившейся ромашкимелькающий… Не безуспешныесии зарубки и запашки.В передметельном потемнениипространство, сделавшись свинцово,дошло до белого каления.Не дергайся, имей терпение.И дело разрешится в слово.
«Нет, не поеду — хмуро, волгло…»
Нет, не поеду — хмуро, волгло.Но вот уже трясемся всё жев купе с каким-то бритым волком,наемным киллером, похоже.И дребезжащая открытав дыру космическую дверца,что силой своего магнитавытягивает магму сердца.Выходишь затемно на старомперроне в рытвинах глубокихеще с времен тоталитарных,скорее серых, чем жестоких.На улице — где все бессрочнопочти друзья поумиралии сосунки в трущобах блочныхдиковиною нынче стали,уже светает; припозднился:листва осыпалась дотоле.Когда-то ведь и я родилсяпри Джугашвили на престоле.Жизнь прожужжала мимо уха.На кнопку надавлю упрямо.Слепая, мне по грудь, старухане сразу и откроет… Мама.1996
TRAVESTI
Актриса кажется подростком,бежит по сцене вдаль и вдоль,а ночью худо спит на жестком:гостиница — её юдоль.Не скоро кончатся гастроли,но, Боже мой, какая глушь,как мало воздуха и воли,и склонных к пониманью душ!Никто ей здесь не знает цену.В гримерной — сырость погребка.Пытались долететь на сценудва-три уклончивых хлопка…(Но и потом, после работы,плечистой приме не в пример,закуришь — и не знаешь, кто ты:нимфетка или пионер.)Папье-маше, картонный ужин,пустой сосуд из-под вина,сундук брильянтов и жемчужин —всё, всё дороже, чем она.И впрямь, в подкрашенном известкойеё лице — какая соль?Какая сладость в бюсте плоском?В головке, стриженной под ноль?