В световом году: стихотворения
Шрифт:
К ПРОСЛАВЛЕНЬЮ АЛУПКИ
I
…Магнолий сливочных пудовые цветы; гулка кремнистая дорога. Но если в сторону — цепляются кусты и колют лядвия поэта-полубога. Замри и вслушайся! Он утром здесь бежал в купальню с полосатым тентом. Ведь педантичный граф не зря его считал бездельником и диссидентом. II
Увы, от страсти нет надежных панацей. И рококо Парни скрутило все карнизы, когда колонны войск приветствовал Лицей и граф ушел на фронт с благословенья Лизы. …Когда ж с победою отважный генерал домой вернулся невредимо, счастливый Государь его к себе призвал и сделал богдыханом Крыма. III
Громоздкий Аю-Даг и был покрыт леском, но рядом две скалы и ласточкины сакли хозяин покорил стремительным броском и выстроил дворец, как задники в спектакле. По склонам выжженным затеял виноград, стал экономить снег, а то была утечка. И превратился Крым в роскошный вертоград из захолустного местечка. IV
Но знают школьники, что значит саранча в судьбе великого поэта. Миледи, к завтраку ворвавшись сгоряча, потупилась из-под берета. Невозмутим на вид, но втуне зол как черт, наместник замолчал, хотел задать вопросец, да призадумался… Ты жалок, полулорд, полутатарщина и полный рогоносец! V
— Купеческий корабль из греческих сторон! — торжественно оповещают. С подзорною трубой скорее на балкон и видим: парус убирают в жемчужном далеке. Обрадован паяц, велит свистать наверх, дает прислуге взбучку. Купальня издали похожа на матрац. И гений в суете графине стиснул ручку. VI
Совсем немногое осталось досказать: графиня родила — тому виной Раевский. Естественно, скандал не удалось замять, о нем судачили Мясницкая и Невский. …В Одессе, где каштан весною свечи льет и мальчик по нужде сейчас зашел за кустик, поставлен памятник. А Пушкин в свой черед невдалеке имеет бюстик. VII
И мы гуляли там! И ты была со мной! И обезьяний крик библейского павлина внезапно в сумерки раздался за стеной непроницаемой жасмина. Сквозь вереницу дней несет моя рука — никто твоей любви небесной не достоин — прощальный поцелуй, подобье мотылька. Не правда ль, ты одна… ты плачешь… я спокоен. ДОЖДЬ В КАСТИЛИИ
Шелковые петли к окошку привесь…
Луна за тучами эль-грековскими брезжит едва вдали теперь всё реже. Ты слышишь ли, в Мадриде в брачном почти чаду кончающийся дождь еще стучит по мрачным кумирам мраморным в ночном саду. Крутые бобрики идальго длиннолицых примяты влагой, и к нехитрым радостям великих инквизиций прибавь свои. Рассталась бы душа с роскошной грешной тошной сырой землей, но безутешная всё медлит под окошком с шелковою петлей. Летучей мыши над зыбью крыш в серчающем гитар рыдании расслышать доступно лишь последнее прости — неуловимой массе воды в горсти, айве с оскоминой на скомканном атласе последнее прости. Дождь — кровь священная, вдруг пролитая в схватке пространства невпрогляд с прозрачным временем. И приторны посадки левкоев у оград. «Я не схимник, спустившийся с гор…»
ПИЛАД И ЭЛЕКТРА
I
Зной, напоивший всех скорбящих, и скалы, и залив, слабей в тени плодоносящих, и нас, и пращуров кормящих приземистых олив. Как вдруг — ссыпаться начал гравий с кренящейся земли, перекрывая спевку гарпий с сиренами вдали. …Ты исподлобья озираешь встревоженную мать. Ты вожделение внушаешь тому — как ты не понимаешь, кто дал обет молчать. И он идет готовной тенью буквально по пятам к священному захороненью, где ящерка взывает к мщенью, пригревшаяся там. II
Пилад всё верно понимает, но где его протест, когда в грудь матери вонзает клинок Орест? Зовет и стонет Клитемнестра, стенает и скулит. А на обломках алебастра безмолвствует Пилад. Он словно поглощает звуки Электре вопреки. Орест в потоке моет руки. Вы дети и враги на плоскогорьях ойкумены, где зной еще темней и столько пышной рыжей пены в отстойниках камней. «Помнишь — вроде котлована…»
У ЭВКСИНСКОГО ПОНТА [1]
Тут и Феодосия-голубка
гулит соль из прибережных чаш,
и на ощупь твердая Алупка,
и предатель родины Сиваш.
I
Весь воспаряющий над Черноморьем Крым в заплатах дымчато-лиловых: и дамы смуглые, берущие калым с любовников бритоголовых, и честно пашущий кораблик вдалеке, уподоблённый блесткой точке, где мака дикого на черепе-скале оранжевые лоскуточки, и камни пегие, подобно тушкам птиц, и пляж с пьянчугой-красноярцем, и пышный сосен мех, длиннее игл и спиц — над белой осыпью и кварцем. Здесь снова испытать улыбчивый испуг на циклопической ступени тропой сыпучею — стопа в стопу придут однажды наши тени. 1
Из Крымского дневника 1980 года.
II
Испарения ирисов, роз и мираж аюдагского мыса. Ливадийский бочоночный воск опечатал врата Парадиза. И от йодистой знойной воды манит тенью татарская арка. Как обветрились у бороды и в подглазьях морщины монарха. Заломил, задробил соловей, заглушая зазывное: «Ники!» — относимое ветром левей всей социалистической клики. …Не задаром дарует Господь: и на кортике крабью чеканку, и лозу, и любезную плоть, и у белого мола стоянку, и грузинской дороги пенал, и казачью Украйну воловью, и Тобольск, и свинцовый Урал с голубою емелькиной кровью. Поделиться с друзьями: