Некогда в Лa-Рошели ветер из Орлеаназаконопатил щели запахом океана.Лучше любой закуски памятной в самом делетамошние моллюски; около цитаделичто-то, казалось, сильно серебряное вначалечайки не поделили у буйков на причале.Слышался в их синклите визг сладострастный или«гадину раздавите!». Взяли и раздавили.Вот и стоит пустою церковь, светла, стерильна,перед грядущим сбоем мира, считай, бессильна.О глухомань Вандеи! Жирная ежевика!Как ни крупна малина — ей не равновелика.…Крепкий старик мосластый жил через дом от нашейхижины дачной, часто виделись мы с папашей.Что-то в его оснастке, выправке — не отсюда:словно, страшась огласки, исподволь ищет чуда.Ярость ли стала кротче, кротость ли разъярилась,жизнь ли на просьбе «Отче…» как-то остановилась?Ежик седой на тощем черепе загорелом;иль под одеждой мощи в русском исподнем белом?Нес он лангуста в сетке крупного и гордился.Жаль, что перед отъездом только разговорилсяс ним, за столом покатым выпив вина, вестимо,сумрачным тем солдатом, врангелевцем из Крыма.1996
«Как живется? — через Лету…»
Я купил двух горлиц; они все времяворковали; тщетно я запирал ихна ночь в мой дорожный сундучок:там они ворковали еще громче.Шатобриан [4]
— Как живется? — через Летукто-то с берега другогопризывает нас к ответу.— Если честно, бестолково.Наша бедность, наша доблестьпропадают ныне втуне,как в речном затоне отблеск,непрогревшемся в июне.— Отправляйтесь, нерадивцы,поскорее в путь обратный.Постарайтесь, нечестивцы,замолить невероятныйгрех — пред тем, кого без свежейотутюженной рубахиосвистали вы, невежи,на подмостках скользких плахи.О, бунтующее, жабье,перекидчивое племя,своенравное и рабьедо предела в то же время,всем достанется по вере,так не мешкайте с устаткана колени рухнуть передалтарем миропорядка.…Так в подсказку нам, безбожнымзавсегдатаям шалманов,гулят горлицы в дорожномсундучке Шатобриана,что у взвихренной дорогина дворе на постояломсном забылся неглубокимпод суконным одеялом.На границе бреда с быльюмнится лилия в затонес тополиной ватой, пыльюили — мантия на троне,для которой горностаевпромышляя, попотелигде-то за полярным краемчестных варваров артели.Гулят горлицы в походномсундучке Шатобрианао служении свободномот житейского изъяна.3. VII. 1996
4
Перевод О. Э. Гринберг.
«Столичная сгнила заранее…»
Столичная сгнила заранеебогема, поделясь на группки.Дозволь опять твое дыханиеи полыханиеуслышать в телефонной трубке.Прикидываясь многознающей:мол, там кагал, а тут дружина,зри суть вещей;и розу жаропонижающейспаси таблеткой аспирина,что зашипевшею кометкоюлетит на дно; а ты, смекая,останешься в веках как меткая,отнюдь не едкая,а сердобольная такая.…Не долго до денька неброского,до видимости пятен снега,до годовщины смерти Бродского,его успешного побега.Под вечер, похлебав несолоно,на стуле со скрипучей спинкойнеловко как-то, что-то холодносидеть за пишущей машинкой,хоть мы другому не обучены.На наши веси испитыепришли заместо красных ссученныхнакачанные и крутые.И покорпев над сей депешею,без лупы догадался Ватсон,что — к лешемумне пешемупора за другом отправляться.2. XII. 1996
«Если бы стал я газетчиком…»
Павлу Крючкову
Если бы стал я газетчиком —только спецкором души,разом истцом и ответчиком,пусть бы платили гроши.В чем-то, возможно, и ложные —ради заветных блаженств —я получал бы тревожныесводки своих же агентств.Окна в подпалинах инея,тронутых солнцем; с утрав бритвенном зеркальце сильноесходство с акулой пера.Первая мысль: о событии,даром, что только вчерав сильном вернулся подпитиипоздно в свои номера.Пусть робингуды по ящикус криками в небо строчат,пули складировать за щекуучат своих басмачат,коль перегрелся Калашников.Что до валютных менялскользких слоеных бумажников,пришлых подружек и бражников —так я свое отгулял.Мне бы рубаху нательнуюс дарственной «в ней и ходи»,чтоб не студить не смертельнуюрваную рану в груди.
ДВА СВИДАНИЯ
1
Как ни спешу — ты уже здесь,встречным парком дыша.В облике есть странная смесьстарта и финиша.Сразу берешь верхнее до,правда, с оглядкою.На голове умной гнездос видною прядкою.…Возле метро в стае дворнягмного породистых.Сей молодняк, слёт доходяги оборотистых,тоже бежит в морось и мглумимо накачанныхвпрок аспирином роз на углу,свежих не в меру,будто Бодлерув гроб предназначенных.
2
Если возьму и окликну — а тывдруг не оглянешься,где-нибудь в рощах временКалиты так и останешься,зело обучена берестянойграмоте филькиной.Сердце твое мне подкормкою — нос едкими шпильками.…Манна блестит в шкурах жнивьябурого, рыжеговозле заброшенного жилья,где разве мышь жива.И в этом событии — жизни естьвторое дыхание,твердое алиби смысла, весть,обетование.
НОВОГОДНЕЕ
В столичных шалманах времен демократиигужуется много сомнительной братии,чье рыльце в пушку и в кармане зеленые.Но прочих нелепее мы — опаленныесвоими надеждами, будто конфоркамитех кухонь, куда пробирались задворками.Над хвоей куничьей с алмазною крупкою,где Коба, зверея, попыхивал трубкоюи где величаво при всем слабоумиипо праздникам гыкали-квакали мумии,днесь слишком заметно мельканье бесстыжегопод прежними звездами Толика рыжего,с которым грозит нам за годы немногиестать новым открытием в антропологии.В своих новоделах развесив теперичаубойные ряшки Петра Алексеича,Россия ложится, и флот заодно,вся запеленгованная — на дно.30. XII.1996
ЗАКОЛДОВАННЫЙ ДОМ
Твои глаза смиренные, стальныеглядят в окно на падающий снег.И улицы полуживыеот русел вымерзших до основанья рекотличны разве выхлопами гари,когда зеленый свет;в палатке-крепости смурной пассионарийторгует выпивкой, надев бронежилет.На явку здешнюю — былое хороняот тех, с кем лучше разминуться —поостерегся б я когда-нибудь вернутьсяна склоне дня,в привычной тесноте от снега отряхнуться;ни в нетерпении скорей к столу подсесть,ни, вытянув на свет бумаги лист безгласный,вдруг записать стишок ни с чем не сообразный,ни шепотом его, ликуя, перечесть…На всем лежит твой взгляд стальной и ясный.
«Зима с огнем на поражение…»
Зима с огнем на поражениепри беспорядочных разборках,с поддачей, головокружением,объятиями на задворках —она прошла; остались в памятигудки автомобильных пробок,на сумеречном небе налединад домино жилых коробок.…Да споры: кто же мы — отступникив перелицованной одеждеи где — в банановой республикеили империи, как прежде?Иль на подходе нынче к власти знать,скомандующая «короче!»любителям поразглагольствоватьпо-русски на излете ночи.1996
МАРТ 96
Судные дни Московии,сложат о них былины:лужицы темной крови иофисы и малины.Тут ребятишки ушлыес мышцами или салом,слишком неравнодушныек выплатам черным налом,держат под мышкой пушки,гибнут в убойных сварах;рыжие потаскушкис ними бывают в барах.……………………………..…………………………….…………………………….……………………………..Жители Эльдорадосколько б ни заносились,жить у меня как надо,может быть, научились.Вот ведь и я пропавшуюзелень нашел в кармане,скудную, но хватавшуюна алкоголь в шалмане.Как говорят философыпрошлого: «либо — либо».Ехать в мой угол бросовыйвздумала ты… спасибо.В жизни обезображеннойи посегодня с намиутренний бор — с проглаженнойфольгою меж стволами.
«Течение сносит и сносит…»
Течение сносит и сносит,и вовсе не труп врага,который прощения просит,тебя самого, дурака.Меняются береговыепространства, укрытые в дым,ты видишь их словно впервыеослабшим своим боковым:знакомые с детства откосыс сухим серебром корневищ,вцепившихся в осыпьразмытых прибрежных кладбищ,избу старожилов последних,еще доживающих тутс отвычкой души от обеднии страха, что не отпоют…В турецкую кожу одеты,дородные не по летами прыткие авторитетыуезды прибрали к руками на сектора поделили,как всем почтарям вопрекидоносят, видать, не забыли,буреющие земляки.Мне выпала вместо получкизавидная участь тайком:холодные странницы-тучкивскормили меня молоком.Счастливцу изгнанья не будет,а родина — где-нибудь там,где устье воронками крутит,зазывно открытое нам.