Чтение онлайн

Впоследствии вину за вступление Японии в войну и поражение в 1945 году часто возлагали на императора Хирохито. Это несправедливо. Ни один из создателей политической системы Мэйдзи не мог предположить, что император будет играть ведущую и координирующую роль германского канцлера или российского царя. От него не ожидали даже деятельного попечительства, о котором говорил Тихомиров. Время от времени император Мэйдзи оказывал закулисную поддержку одному из министров или проводимой политике, однако на публике он всегда оставался безмолвен, благосклонен и беспристрастен. Даже в период правления Мэйдзи, несмотря на его опыт и высочайшую репутацию, “при всех бесконечных заверениях в абсолютной верности престолу императорские министры не принимали в расчет желания [императора], когда им было невыгодно”. Ситуация значительно ухудшилась к 1930-м годам, и причины этого перекликались с происходящим в тот период в Европе. Наступила эпоха массовой политики, которая оказывала беспрецедентное давление на политическую систему. Проблемные и патовые ситуации, характерные для гибридных конституционных систем, подрывали уважение народа к парламенту, партийным политикам и существующей конституции. Но главное, что обвал рынка и Великая депрессия привели к резкой поляризации между социалистами на левом фланге и ультранационалистами на правом56.

В отличие от Виктора Эммануила III, император Хирохито намеренно не передавал власть ультранационалистам, но они сами постепенно захватили офицерский корпус вооруженных сил, продвигаясь снизу. Твердо уверенные в духовной исключительности и превосходстве Японии, ультранационалистически настроенные офицеры не подчинялись приказам, убивали гражданских и даже военных лидеров, а уже в 1936 году организовали переворот, в котором расправились с рядом ключевых императорских советников и едва не пришли к победе. Хуже того, эти офицеры пользовались широкой поддержкой масс, элитных кругов и даже некоторых членов императорской семьи. В 1941 году призыв взять на себя лидерство в Азии, вытеснить европейцев и таким образом сыграть великую роль в истории был чрезвычайно популярен в японском политическом спектре. Не только японская традиция, но и судьба Романовых не располагали к тому, чтобы император вел независимую линию в политике. Когда в 1937 году Хирохито хотел лично вмешаться в происходящее, чтобы изменить баланс сил и подорвать позиции военных экстремистов, последний из гэнро, князь Сай-ондзи, сказал ему, что монархия не должна ставить себя под удар, принимая активное участие в политике. Лишь в апокалиптических обстоятельствах августа 1945 года император Хирохито решительно вышел на политическую арену, чтобы положить конец Второй мировой войне, и даже это произошло исключительно потому, что японские гражданские и военные министры не могли договориться, стоит ли продолжить или завершить войну, и попросили его вмешаться в ситуацию57.

Это книга о прошлом. Наследственная императорская монархия была частью мира, где власть считалась дарованной свыше, древность и легитимность шли рука об руку, а иерархический порядок воспринимался как должное. Доиндустриальная экономика не могла создавать богатство и поддерживать уровни образования и урбанизации, как правило необходимые для стабильной демократии. Главными исключениями были некоторые города-государства, но в долгосрочной перспективе они никогда не справлялись с защитой от более крупных внешних врагов. Императорские монархии также были основаны на предположении, что основная масса населения слишком невежественна, слишком занята попытками обеспечить себе жизнь, слишком глупа и слишком грешна, чтобы участвовать в управлении государством. Нет смысла читать эту книгу, негодуя, что в прошлом мир не придерживался современных политических принципов. Необходимо сдерживать свое негодование и анализировать прошлое по его законам.

Это не значит, однако, что история императорской монархии не имеет никакого отношения к современному миру. Несколько влиятельных наследственных монархий и сегодня существует на Ближнем Востоке. Изучая материалы для этой книги, я встречал немало фигур, напоминающих нетерпеливых и высокомерных принцев Саудовской Аравии, которые считают, что на них возложена великая миссия. В “первом мире” монархи теперь играют исключительно символическую роль как представители суверенной нации, хотя монархиям, как и раньше, приходится искать баланс между загадочностью, которую рождает отстраненность, и нажимом обстоятельств, требующих превратить их в постоянный народный театр. Монархии, стоящие выше партийной политики и связывающие современную нацию с ее корнями и долгосрочным будущим, вполне могут и дальше сохранять свою значимость. Традиционные ценности единения, самопожертвования и самодисциплины могут оказаться очень кстати при столкновении с серьезными испытаниями, которые изменение климата преподнесет даже богатым обществам “первого мира”. Монархия в теории может стать символом этих традиций и ценностей. С другой стороны, молодые представители королевских семейств рискуют попасть в одну из многочисленных ловушек современного культа славы. Сегодня молодежь воспринимает как должное свое право выбирать собственный жизненный путь. Лишь молодые принцы и принцессы понимают, что им уготована тщательно срежиссированная пожизненная роль, которую им придется играть в прозрачном аквариуме под внимательным взором общества. Среди них неизбежно найдутся и те, кто откажется от своей роли в национальной фантазии, и те, кто исполнит ее плохо.

Геополитика, империя, полновластие и лидерство – ключевые темы этой книги. Разумеется, они сохраняют важность, несмотря на исчезновение императорской монархии. До 1914 года ключ к успеху великой державы, очевидно, состоял в том, чтобы некоторым образом совместить сильные стороны национального государства (солидарность, вовлеченность и легитимность) и империи (ресурсы континентального масштаба, влияние и безопасность). Это не изменилось. Лучше любой другой империи эволюционировал Китай, который стал национальным государством, сохранив большую часть территории, пребывавшей под властью династии Цин. Она стала геополитическим фундаментом его могущества. Современные политические образования в Синьцзяне в некоторых отношениях продолжают попытки империй XIX века внушить однородную национальную идентичность как можно большему числу своих субъектов. На другом конце Евразии европейцы рискуют потерять право участвовать в обсуждениях таких важнейших вопросов, как изменение климата, если не создадут институты, способные опираться на ресурсы континентальных масштабов. Создание легитимных и панъевропейских институтов на континенте, который изобрел современный национализм, остается серьезной проблемой для Европейского союза. Их успех зависит от того, насколько эффективно ЕС справится с потенциально колоссальной проблемой, которая с большой вероятностью возникнет на его южных границах под влиянием роста численности африканского населения, изменения климата и миграции.

Чтобы на смену империям в Восточной и Центральной Европе пришли национальные государства, потребовались две мировых войны, геноцид и этническая чистка грандиозных масштабов. Ближний Восток сегодня переживает кризис, который в некотором роде можно по-прежнему считать постосманским. Европейская модель этноязыкового национального единства не слишком хорошо подходит для региона, где традиционно господствовали ислам и империи, а различные религиозные, этнические и языковые сообщества жили бок о бок. Многие крупные страны в Азии остаются больше похожими на империи, чем на этнонациональные государства в европейском духе. Если рано или поздно Азия подхватит европейскую этнонационалистическую болезнь, планета может и не пережить того хаоса, который возникнет в связи с этим.

Лучшим примером опасности служит Индия. Современная Индия – продукт Могольской и Британской империй. При жизни двух поколений после обретения независимости Партия конгресса и связанные с ней англоязычные элиты правили Индией благодаря легитимности и институтам, которые они создали в ходе успешной борьбы с британским господством. Воспоминания об этой борьбе уже померкли, и демократическая политика пустила глубокие корни в народе. Результатом стала растущая привлекательность этнонационализма, который в Индии часто предполагает индусский коммунализм и превращение мусульманского меньшинства во внутреннего врага. Гибель империи в Южной Азии привела к разделению и образованию двух чрезвычайно враждебных по отношению друг к другу соседей – Индии и Пакистана. После множества войн обе страны обзавелись ядерным оружием. Изменение климата подвергнет серьезному испытанию все народы и правительства. Южная Азия станет одним из наиболее пострадавших регионов, особенно если водные ресурсы будут истощаться, а доступ к ним превратится в причину обостряющегося межгосударственного международного конфликта. Китай тоже может столкнуться с острой нехваткой воды. Эта проблема грозит и Пакистану, который и без того политически нестабилен. Под крылом его военных руководителей сформировался целый ряд военизированных террористических групп. В последующие несколько лет негосударственным организациям станет гораздо более доступно биологическое оружие массового поражения. Риск того, что террористический акт выльется в разрушительную войну, как случилось в 1914 году, – лишь худший из множество кошмарных сценариев развития событий в Южной Азии1.

Распространение промышленной революции по миру после зарождения в Британии преображало и расшатывало международные отношения на протяжении последних двух столетий. Возвышение Китая – последний акт в этой драме. Его часто весьма уместно и пугающе сравнивают с возвышением Германии и вовлечением Европы в войну в 1914 году. Растущему влиянию европейской, капиталистической и полулиберальной Германии не нашлось места в мировом порядке, который до 1914 года определялся главным образом из Лондона. Китай представляет гораздо более серьезную угрозу. Пекин участвует в определении будущего нашего мира, и это имеет революционные последствия не только для распределения сил, но и для создания иерархии ценностей. В прошлые эпохи сложно было представить, чтобы американо-китайское соперничество вылилось в войну. Существование ядерного оружия делает риски войны непомерными, а шансы на победу, которая не будет номинальной, – призрачными. Это главная причина, по которой полноценная война между Вашингтоном и Пекином остается маловероятной. Маловероятной, однако не невозможной. Пространства для просчетов, случайностей и провалов в политике балансирования более чем достаточно. Подобно вирусу, война имеет ужасную привычку перерождаться, чтобы выживать. Новые технологии повышают возможность ограниченной войны, победа в которой реальна. В моменты кризиса, когда счет идет на минуты, эффективность военного командования и систем контроля в перспективе может подрываться с помощью кибернетических операций.

Соперничество Китая и США превратилось в идеологическое противоборство. США (и некоторые другие западные страны) осуждают попытки Китая внедряться в их экономики, похищать их секреты и оказывать влияние на общественное мнение. Я подозреваю, что демократия в американском стиле представляет собой более серьезную и более насущную проблему для внутренней стабильности Китая, чем любые китайские поползновения в сторону “первого мира”. Китайские руководители, несомненно, считают именно так. В главе I я назвал США в той же степени наследниками Аристотеля и китайской конфуцианской бюрократии, что и Платона. Это не просто красивые слова, поскольку они довольно точно описывают ситуацию. По крайней мере они указывают на тот факт, что коммунизм имеет мало общего с текущим американо-китайским соперничеством, хотя и обеспечивает удобное прикрытие для внутренней американской политики. Если вынести за скобки идеологию, история США и Китая делает контрасты в инстинктах и взглядах двух сверхдержав неизбежными. История Китая – это история крайней уязвимости для степных кочевников и экологических катастроф, а также ужасающих потерь при крахе династической власти. Ни одна великая держава, однако, не рождалась под более счастливой звездой, чем США. Соединенные Штаты имеют длинные береговые линии на двух крупнейших океанах планеты. Они никогда не сталкивались с серьезным геополитическим соперником во всем своем полушарии. Колонисты, прибывшие туда в XVIII веке из самой продвинутой и предприимчивой страны Европы, получили в свое распоряжение ресурсы целого континента. Американцы с огромной энергией, умом и деловитостью использовали возможности, которые им открывались. В политике их величайшим достижением стало объединение континентальных масштабов, необходимых для создания империи, с локальным республиканским самоуправлением. В этом и заключалась красота американского федерализма.

Тем не менее при всей своей непохожести США и Китай имеют одно очевидное сходство – они сверхдержавы. В эпоху изменения климата различия между империями и национальными государствами, имеющими собственные сильные и слабые стороны, становятся еще заметнее. Чтобы справиться с грядущим кризисом, обществам, вероятно, понадобится более высокая степень солидарности, дисциплины и самопожертвования. Правительства будут нуждаться в легитимности. Обеспечить это проще в небольшом национальном государстве, для которого характерна этноязыковая и историческая общность. С другой стороны, именно великие державы в конечном счете определят, справится ли мир с беспрецедентными испытаниями, связанными с изменением климата. Они больше всего загрязняют окружающую среду, лишь они в состоянии изменить ситуацию в мировых масштабах, и это станет еще более справедливо, если на повестке дня окажется геоинженерия. Их соперничество и конфликты могут лишить мир возможности дать общий ответ на изменение климата.

Управлять империями всегда было нелегко в силу их размеров и многообразия. До наступления Нового времени императорам помогало то, что их обязанности по управлению государствами были ограничены, а выживание империи обычно зависело от союза правителей с небольшой прослойкой элиты общества, чьи системы местного покровительства и принуждения, как правило, были той властью, с которой повседневно сталкивалось большинство населения. В эпоху вездесущего правительства и массовой политики, пришедшую в Новое время, ситуация изменилась. В своих мемуарах Барак Обама пишет, что на посту президента он узнал, как сильно ограничена власть современного демократического лидера во внутренней политике, “особенно в таких больших, многонациональных, многоконфессиональных обществах, как Индия и США”. Проблема в том, что изменение климата практически наверняка потребует от правительств и народов принятия радикальных и болезненных мер. При всех их поразительных завоеваниях технологии не справятся с проблемой сами по себе. Без эффективного и разумного правительства будет тоже не обойтись. Но правда в том, что правительства далеко не всегда справляются даже с внутренней политикой. Убедить собственный электорат и иностранные государства присоединиться к согласованному мировому ответу на изменение климата будет гораздо сложнее2.