Чтение онлайн

Во время моей короткой остановки в Берлине в ныне разрушенном отеле «Алдон» я заказал железнодорожные билеты до Москвы через советское агентство путешествий «Интурист». Мой чемодан ждал меня на германской таможне. Я посчитал необходимым забронировать одноместное купе от станции Негорелое, бывшего советского пограничного пункта на другой стороне польской границы, прямо до Москвы. Ночью в поезде я чуть было не был задержан германской железнодорожной полицией, которая потребовала у меня сертификат рейха, разрешающий мне «экспорт» иностранной валюты, имевшейся у меня. По непонятной причине на пути из Страсбурга в Берлин немецкие пограничники забыли совершить необходимые валютные формальности при моем пересечении немецкой границы в Карлсруэ. Но все вскоре выяснилось, и мне вернули документы, сопроводив это военным приветствием.

До советской границы на территории Польши было еще два паспортных контроля при въезде и выезде из страны и одна остановка в Варшаве. На моем портативном «ундервуде» я написал последнее письмо своему викарию в Нью-Йорк за пятнадцать минут до пересечения советской границы за станцией Столпце. Это было последнее письмо, присланное из свободной страны. Затем, как известно, Польша стала «свободной и независимой» в стиле сталинской семантики.

Когда длинный экспресс Берлин — Москва подошел к станции Негорелое, он затормозил, проходя под разукрашенной аркой, на которой можно было прочитать лозунг Коминтерна, заимствованный из коммунистического манифеста: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Это пропаганда приветствовала нас при въезде в Советский Союз. До полной остановки (возможно, чтобы рассеять наши сомнения относительно того, куда мы прибыли) во все вагоны еще движущегося поезда, от первого до последнего, вторглись вооруженные солдаты отряда НКВД. Они сразу же завладели всем поездом, залезая на крышу и заползая под вагоны. В своих длинных зимних шинелях и с ружьями наперевес с насаженными штыками солдаты осмотрели весь поезд от паровоза до самого последнего вагона. Это была моя первая встреча с внушающей страх организацией, с которой мне пришлось познакомиться ближе в последующие годы. Из купе я мог видеть этих солдат с суровыми лицами в краснозвездных шлемах со свисающими наушниками, лазающих по вагонам и осматривающих каждый квадратный сантиметр. Вскоре в поезде появились офицеры НКВД, они были одеты более аккуратно, чем рядовые. На их фуражках была пятиконечная звезда, как на всех воинских головных уборах в Советском Союзе. Они отличались зеленым сукном своих фуражек, это указывало на то, что они принадлежали к пограничным войскам Народного комиссариата внутренних дел.

Нас всех вежливо пригласили выйти из вагона для проверки паспортов и пройти в большую приемную. Не считая персонала посольства, в небольшой группе прибывших были я, единственный иностранец, и русская семья с ребенком, ждущие досмотра. Эти русские не выказывали ни малейших признаков ликования по поводу возвращения в пролетарский рай: помимо ручного багажа они несли сумки со свежими фруктами. Впоследствии я понял, почему репатрианты привозили с собой еду.

Служащий НКВД попросил меня подождать, пока американские сотрудники без каких-либо формальностей пройдут через демаркационную линию. А так как я был лишь приложением к моим соотечественникам, то не увидел ничего необычного в этой процедуре. Я был здесь только благодаря религиозному соглашению, подписанному между президентом Рузвельтом и наркомом иностранных дел Литвиновым. После нескольких минут ожидания подошедший ко мне офицер спросил, как моя фамилия. Я наблюдал, как он докладывал офицеру, по виду начальнику; последний кивал головой, просматривая список фамилий, и распорядился, чтобы мне было позволено незамедлительно проследовать за американцами. По-видимому, через Иностранный отдел была послана особая инструкция, скорее всего в результате переговоров в Вашингтоне между послом Буллитом и послом Трояновским [109] .

Таможенники тоже оказались в высшей степени обходительными, позволив мне пронести без досмотра мой ручной багаж и портативную пишущую машинку. Американская группа с интересом наблюдала за происходящим по другую сторону барьера. В присутствии американцев советские сотрудники старались проявить вежливость даже к тому, кого они скоро назовут «проповедником мракобесия» — одним из их обычных определений духовенства.

Меня даже не спросили, сколько я везу валюты. И хотя у меня было лишь несколько сотен долларов и несколько французских франков, я настоял, чтобы мне выдали официальную квитанцию, на всякий случай, чтобы показать, что я ввез в страну эту сумму законно. Документ мне выдали неохотно, позднее он оказался необходимым для вклада денег в Государственный банк. В те годы вклады в иностранной валюте поощрялись, но лишь для нерусских, за них платили 6 % дивидендов в той же валюте. Однако требовалось подтвердить источник происхождения денег, в противном случае возникали неприятности с Наркоматом финансов.

Перед посадкой в московский поезд мы пообедали в привокзальном ресторане. За один американский доллар нам подали картошку, хлеб и чай. Складывалось впечатление, что русские деньги их не интересовали. После сигнала на отправление поезда произошло нечто неожиданное. В мое купе вошла женщина, представитель «Интуриста», с сообщением, похожим на военный приказ, что мне придется разделить остаток ночного путешествия до Москвы в купе с гражданкой! Почему-то этой внезапно появившейся персоне требовалось ехать в том же направлении, в том же поезде и в моем купе. Это могло быть как случайностью, так и намеренно спланированным актом, поскольку этой новой попутчицы не было среди пассажиров, прибывших из Германии и Польши. Я активно запротестовал: я имел право ехать один, поскольку заплатил «Интуристу» полностью за все купе. Многие иностранцы, едущие в Советский Союз, сталкивались с подобными инцидентами, проверяющими степень их реакции. За все время пребывания в этой стране я не раз встречался с ситуациями такого рода, которые, конечно, не были случайными.

Мой первый завтрак на советской земле был в вагоне-ресторане поезда. Такие вагоны, очень напоминающие пульмановские, были остатками дореволюционного подвижного состава международных спальных вагонов, конфискованных Советами во время революции. Они были исключительно хорошего качества, поэтому выдержали все передряги предшествующих лет, эти реликты царской эпохи были обиты полированным красным деревом с отделкой из латуни. Более широкая колея железнодорожного полотна в России делала пространство вагона просторным и комфортным, однако скорость этого замечательного поезда редко превышала 80 км/час.

Мы прибывали в Советский Союз во время строгого нормирования продовольственных товаров, связанного с последствиями голода 1933 года. Тем не менее всем сидящим за столом предложили изысканное меню, напечатанное на русском и французском языках. Перечень блюд был там куда более длинным, чем оказалось в действительности. Нам дали немного ветчины, очень свежей икры, черного хлеба и традиционного чаю. В «бесклассовой» Советской России железнодорожные вагоны дальнего следования первого класса были снабжены специальным купе для проводника. Он был одет в темно-коричневую форму, которой нет у сотрудников более низкого класса пассажирских поездов. Русский проводник поезда класса «люкс» не только собирал билеты, на него была возложена забота о комфорте пассажиров, которые могут «купить» на поездку дополнительную подушку или одеяло. Большую часть времени проводник находился в своем маленьком купе, занимаясь большим самоваром, который он разжигал приятно пахнущими сосновыми шишками. За незначительную сумму на всем протяжении монотонного пути он всем приносил горячий чай в стакане в металлическом подстаканнике. Традиционное русское чаепитие предполагает прихлебывание чая с кусочком сахара.

Пролетариев, путешествующих третьим классом или в так называемом жестком вагоне, то есть на деревянных полках без мягких сидений, всегда можно видеть с чайниками; русские никогда не отправляются в путь без этой необходимой утвари. На любой станции, где бы ни останавливался поезд, есть кипяток, и всегда видишь бегущие толпы мужчин, женщин и детей с чайниками, выстраивающихся в очередь к крану с горячей водой. В вечной тревоге, что поезд тронется в путь без них… Иногда это действительно случается без предупреждения.

В том поезде Негорелое — Москва за все нужно было платить в рублях, но стоимость рубля к золоту устанавливалась искусственно. Насколько мне известно, никто на границе не обменял свои американские доллары на бумажные деньги по тогдашнему нелепому курсу 5,5 рубля за доллар. Мы должны были оплачивать счета американскими деньгами, каждый раз занимаясь сложными арифметическими операциями. Было забавно наблюдать, как официант щелкал туда-сюда костяшками на счетах; вычисляя сумму. Каждый раз сумма проверялась и перепроверялась по нескольку раз, прежде чем он убеждался в отсутствии ошибок. Сдачу мы получали в трех или четырех разных валютах, кроме советской. Американские монеты просто таяли на глазах. Мы были несколько удивлены этой необычной процедурой — вот уж поистине самая безобидная форма «интернационализма». Те из нас, кто остался в России на длительное время, впоследствии привыкли к таким странным манипуляциям при покупках товаров в ныне исчезнувших Торгсинах.

Торгсин — это одно из множества советских сокращений, означающее торговлю с иностранцами. В начале тридцатых годов в больших городах было много таких магазинов, от обычных они отличались разнообразием и качеством товаров. Являясь, как и остальные, государственным магазином, Торгсин принимал все виды иностранной валюты, но только не советскую, несмотря на то что на всех банкнотах было указано их соответствие золотому запасу. Любой человек, в том числе и русские, обладающие платиновыми, золотыми и серебряными предметами, мог делать покупки в этих магазинах.

Персонал американского посольства, в придачу со мной, прибыл в Москву на Белорусский вокзал в 9 часов утра 1 марта 1934 года. Как только поезд остановился, он сразу был запружен целой армией носильщиков мужского и женского пола, среди которых преобладали высокие крепкие мужчины. Стоит посмотреть, как русские силачи переносили сундуки, чемоданы, чемоданчики и другие дорожные вещи, используя всего две руки и замысловатую систему кожаных ремней и перевязей, перекрещивающихся на плечах. На них было подвешено неимоверное количество багажных вещей, помимо того что они несли в руках. Наверное, теперь русские носильщики уже используют тележки и другие средства на колесах для облегчения своего труда. В качестве отступления стоит добавить, что отсутствие «безработицы», хвастливо используемое в советской пропаганде, частично может быть объяснено практикой широкого использования ручного труда. Особенно это было заметно на строительных работах, где строительные материалы переносились на носилках двумя мужчинами или женщинами с каждой стороны, вместо того чтобы использовать тачку [110] .