Чтение онлайн

Моя главная обязанность состояла в прислуживании епископу во время утренней Мессы у алтаря Пресвятой Девы. В этой церкви, которой было уже 145 лет, на белых мраморных плитах, прикрепленных к стенам, были выгравированы золотом надписи, молитвы и благодарности прихожан, чьи молитвы были услышаны. В будни епископ Пий Неве служил Мессу у этого бокового алтаря, поскольку две другие римско-католические церкви Москвы еще не были закрыты тогда и прихожане еще могли бывать в этих церквах, хотя и подвергаясь риску привлечь внимание НКВД, как и другие верующие. И хотя сам епископ Пий Неве и я имели разрешение на службу по византийскому обряду, церковь Святого Людовика всегда следовала римскому обряду.

В то время пресса, радио, развлекательные и лекционные учреждения и даже «парки культуры и отдыха» вносили свой посильный вклад в антирелигиозную кампанию. Телевидения тогда еще не было, так как американские инженеры еще не прибыли, чтобы установить первый на территории СССР телевизионный передатчик. Общество воинствующих атеистов держалось отдельно, имея в своем распоряжении все доступные средства для влияния на массы. К этому времени их наступательная активность уже накопила девятнадцатилетний опыт. При правительственной поддержке эта группа агитаторов демонстрировала, до какой степени государство могло вмешиваться в личные религиозные дела своих граждан. Это было полным пренебрежением первого пункта Декрета 1918 года, установившего отделение Церкви от государства. После революции Наркомат просвещения занимался при обучении неискушенных детей и подростков формированием их сознания в духе безбожия.

Я был обязан посвятить себя преимущественно духовным потребностям моих соотечественников, помня также, что официально я еще и помощник епископа. Поэтому изначально моя деятельность ограничивалась духовной помощью в основном иностранцам. И хотя я находился в самой гуще открыто объявленной войны против Бога, я лично не был мишенью для их атак на религию. Это видимое ограничение моей деятельности кругом иностранцев в Москве, разумеется, устраивало советскую власть. Когда же пришло время зарегистрировать меня в качестве «служителя культа» в соответствии с советским законом, нельзя было предвидеть, что скоро настанет время, когда я буду в одночасье вовлечен в самую гущу страшной борьбы, в которой я в силу обстоятельств стану центральным объектом.

Задолго до резкого поворота кремлевских лидеров в отношении религии в Моссовете существовал отдел под названием Москультотдел, контролирующий религиозные общества, приходы и братства, которым до этого удавалось держаться. Декрет от 8 апреля 1929 года требовал, чтобы все «служители культа» были зарегистрированы в этом отделе и получили разрешение заниматься своим делом [118] . Когда я регистрировался, местные власти не возражали против признания меня в качестве помощника епископа Пия Неве в церкви Святого Людовика. Но нельзя не признать, что, служа в этом качестве, я пренебрег некоторыми исходными условиями, благодаря которым я прибыл в страну. Несмотря на необычность моей ситуации, вначале мне не чинили ни прямых, ни косвенных препятствий в выполнении моих обязанностей, требующих расширения контактов с российскими прихожанами. Но в последующие годы мне пришлось в полной мере столкнуться с административными ограничениями, направленными либо лично против меня, либо против большой общины русских верующих, которых я неожиданно «унаследовал» в качестве паствы.

Епископ Пий Неве, говоривший на русском языке как на родном, был одним из тех, кто привлек внимание властей. Его обязанности Апостольского администратора требовали общения с прихожанами, прибывавшими со всех уголков страны; в церковь Святого Людовика постоянно приезжали люди из Крыма, Украины, Белоруссии, отдаленных районов Сибири и Кавказа. В середине тридцатых годов за путешествующими еще не было такого надзора, как позднее, особенно после заключения в 1939 году Пакта о ненападении между СССР и нацистской Германией. Задолго до введения военного положения в годы войны решением Совнаркома ограничения по передвижению были наложены на все население.

Подвергая себя лишениям, верующие предпринимали дорогостоящие поездки в Москву не только ради крещения, но чтобы обсудить также свои моральные или семейные проблемы. Они были вынуждены ехать в столицу, потому что их приходские священники один за другим исчезали и о них больше никогда не было известий. Статья 124 советской конституции, несмотря на красноречивые комментарии кабинетных экспертов, абсолютно ничего не меняла в продолжающемся уничтожении духовенства. Гонения на православных священников были более массовыми, чем на католических, и гораздо менее, чем на последователей мусульманства и иудаизма.

Закрытие церквей, мечетей и синагог продолжалось с открытым пренебрежением к советским законам и до, и после принятия Конституции 1936 года. Иностранные корреспонденты почти не имели возможности узнавать о продолжающихся трагедиях и арестах священников, мулл и раввинов, так как советская пресса полностью обходила эти факты молчанием. Регулярные сводки ТАСС и пресс-релизы на религиозную тему Советского информационного бюро начались только тогда, когда Кремль испугался того, что оккупационные власти на русских территориях в первую же неделю стали открывать церкви. А до этого времени если и были упоминания о религии в «Правде» и «Известиях», то либо высмеивались религиозные лидеры, либо приводились богохульные высказывания Ленина и Сталина о Боге и бессмысленности веры в сверхъестественное.

Местные власти смотрели на меня как на приложение к дипломатическому корпусу и, вероятно, думали, что, как это бывает с персоналом иностранных служб, я буду освобожден от работы самое большее через два-три года. Без малейшего чувства ложной скромности могу добавить, что я был готов повторить, если не побить, двадцатидвухлетний рекорд, установленный епископом Пием Неве. Но, насколько я знаю, этот рекорд до сих пор еще никем не побит [119] .

В моих отношениях с властями все проходило спокойно, за исключением того момента, когда я должен был обновить разрешение на мое постоянное проживание. Я не был ни служащим посольства США, ни его представителем, не получал зарплату от государства или кого-либо еще. Несмотря на это, Советы с самого начала потребовали, чтобы мое заявление на продление пребывания в стране сопровождалось письмом от посольства США. Невзирая на тот факт, что в США Церковь отделена от государства, Советы постоянно отказывались признать, что это отделение действительно существует. Советский закон тоже провозглашает отделение Церкви от государства, но он был с самого захвата Лениным власти «мертвым» законом. Все время моего пребывания в России на меня упорно смотрели как на человека, официально или полуофициально связанного с правительством США [120] . Ни Госдепартамент в Вашингтоне, ни посольство США в Москве не могли разубедить советское правительство в его ошибочном убеждении, что американское духовенство якобы контролируется государством.

Ежедневно в семь часов утра я открывал церковь Святого Людовика. И скоро я узнал, что каждый день, когда открывались двери и входили верующие, среди них находились один или несколько шпионов. Обнаружить их было не всегда просто: одеты они были, как обычные граждане, и притворялись, хотя и не всегда удачно, простыми прихожанами. Многие из них садились в передние ряды, чтобы лучше видеть, что происходит, и слышать то, что будет сказано с кафедры, но самое главное, замечать людей, которые проходили в ризницу, чтобы поговорить с епископом или со мной. Это было неуклюже и слишком заметно, походило на милицейский пост внутри церкви. Внешняя религиозная свобода особенно соблюдалась в присутствии иностранных дипломатов, тогда русским прихожанам позволялось безнаказанно заходить в ризницу и даже уходить домой без какого-либо заметного преследования. Однако через две-три недели человека, замеченного в церкви, вызывали либо в местное отделение милиции, либо в НКВД, задавали запугивающие вопросы и заканчивали прямыми угрозами.

В разгар этого морального давления, о котором не подозревали ни дипломаты, ни иностранные газетчики, нас с епископом они все же не трогали. В первый год пребывания в Москве у меня иногда выдавалось время для знакомства с городом, несколько раз я прогуливался по его окраинам. Обычно я это делал в компании с чудесной сибирской собакой епископа по кличке Флип. Мы стали друзьями с самого первого дня, когда я увидел это замечательное существо, глядящее через окно комнаты епископа во двор резиденции французского посла. Флип был великолепным экземпляром собачьей породы с пушистой шерстью и черно-белыми пятнами, его большая черная голова с острыми ушами делала его похожим на медведя. Он не был комнатной собакой и жил исключительно во дворе, а зимой при самой низкой температуре часами лежал, свернувшись клубком, прямо на снегу, положив морду на вытянутые передние лапы. Иногда его хвост вмерзал в лед, и он долго тряс им, перед тем как начать свой рабочий день. Флип не был поставлен на посольское довольствие, так же как и епископ и я. Но у него была работа, кроме отпугивания бездомных кошек: по утрам двор часто посещала стая огромных кремлевских ворон. Я думаю, что эти птицы пользовались особой неприкосновенностью, так как они спокойно сидели на деревьях Александровского сада и летали над Кремлем, не боясь выстрелов солдат гарнизона. Никакому другому существу не дозволялась такая свобода перемещения над самой охраняемой территорией страны.

Из всех городов Советского Союза Москва — самый населенный город, насчитывающий более шести миллионов жителей. Несколько лет назад город пышно отпраздновал свое 800-летие. Считается, что город был основан князем Юрием Долгоруким. Одна из его наследников, княгиня Стефания Семеновна Долгорукая умерла в Нью-Йорке несколько лет назад.

Через большую часть города протекает извилистая Москва-река, в конце 30-х годов преобразовавшая столицу в «морской» порт. Это стало результатом грандиозного инженерного проекта, соединившего Волгу и Москву-реку. Строительство началось под управлением НКВД с использованием труда сотен тысяч политических заключенных, с некоторыми из них я был лично знаком. Среди этой огромной массы людей было много священников, университетских профессоров, врачей, простых русских граждан, в том числе женщин, которых как скотину загоняли в бараки, спешно построенные на расстоянии нескольких километров один от другого на всем протяжении этой грандиозной стройки. Я часто видел, как эти рабочие батальоны гнали по проселочным дорогам в любое время года под охраной военизированных отрядов НКВД.