Чтение онлайн

Вечером Шевцову позвонил парторг Саша Лесков:

– Слушай, док, я тут чай заварил – флотский!

– Чай?

– Ну да! Чай – это ж самый морской напиток.

Шевцов накинул мундир и быстро, по-морскому, простучал ногами по крутым ступеням внутреннего трапа в предвкушении огненного, душистого чая и, что еще важнее, согревающего душу мужского общения. Александр незаметно становился, для него самым близким человеком на теплоходе.

Чаепитие на флоте – это не просто утоление жажды. Это почти такой же ритуал, как в Японии. Официально разрешается пить чай только в кают-компании. Держать в личном пользовании кипятильники запрещено – угроза пожара. И все же на чаевничание в каютах смотрят сквозь пальцы – ведь чай не водка! И даже суровый капитан Буров понимает – стакан чаю в тесной каюте, затерянной где-то в холодных просторах Атлантики, отогревает сердце, лечит от морских невзгод и тоски по берегу.

Лесков сидел на узком диване в любимой позе – нога на ногу и рассеянно перебирал медиатором струны гитары. На привинченном к палубе столике – блюдце с нарезанным лимоном, сахар в обертке Аэрофлота, пакетики растворимого чая "Липтон". В углу, дребезжа запотевшей крышкой, пыхтел электрический толстяк-самовар. Это тебе не примитивный кипятильник! В каюте горела только настольная лампа, отбрасывая круг света на стол и переборки.

Лицо у Саши было невеселое. Днем, на людях его таким не увидишь. Над диваном в простой рамке фотография восьмилетнего мальчика. Это его Олежка. Он в отца: такой же упрямый лоб, серьезные, нахмуренные глаза. И волосы, как пряди льна…

Шевцов уже знает – Александр разошелся с женой, но никогда не касается этой темы. Как доктор, он понимает- рану лучше не трогать. Какой-нибудь чинуша разведет руками: "Как же так? Парторг – и вдруг развод?!" А для моряка – это беда. Моряк должен иметь надежный тыл. И кто-то на берегу обязан ждать его – с нескончаемой и неизбывной верностью.

Моряцкие жены умеют ждать. И судьба награждает за разлуки – их любовь не ветшает, не покрывается плесенью нудных семейных передряг. Каждая встреча с возвращенными морем мужьями, пусть краткая и со слезами разлуки впереди, переполняет через край неповторимым, неведомым другим женам счастьем…

Шевцову вспомнилась история капитана Костромова. Костромов тридцать лет водил пароходы, теплоходы, турбоэлектроходы по всем морям и океанам. Он изучил все порты и маяки, помнил все отмели и рифы на свете. И все течения и ветры, капризы и нравы любого океана он знал на память, с закрытыми глазами, так же, как мельчайшие черточки на лице своей жены Тамары Васильевны.

Жену свою он любил необыкновенно, незатухающей любовью вот уже тридцать лет – как в день свадьбы. Капитан Костромов принимал новые суда, осваивал новые линии, представлял свое пароходство на международных конференциях. Картинная русская стать, талант и неизменное счастье судоводителя создали вокруг его имени легенду. Его без зависти любили друзья, уважало и ценило начальство, лоцманы и капитаны всех портов от Нордкапа до мыса Доброй Надежды встречали, его как старого друга. Первый буксир – капитану Костромову, первый причал – ему, лучших докеров – на его судно. Казалось, счастье само шло ему в руки. И только он знал, как хрупко его счастье.

Строились новые суда, капитанов не хватало, и за тридцать лет много ли был он дома? Но каждый раз, швартуясь в советском порту, будь то в Мурманске или Владивостоке, в Одессе или Клайпеде, он смотрел на причал и видел там худенькую черноволосую женщину, закутанную в шубу или одетую в летнее платье, усталую после поезда или самолета. Но все такую же молодую, с горящим румянцем на гордом лице. И глаза ее, ничего не замечая вокруг, тревожно высматривали его на крыле высокого мостика. И когда, еще под скрип швартовых и глухие команды мегафонов, их глаза встречались – останавливалось время и все умолкало на мгновенье… Только тогда с сердца капитана спадала тяжесть и он снова верил – его счастье с ним.

Так было, пока однажды на пути домой, в штормовом Северном море, первый помощник и начальник радиостанции не принесли ему радиограмму – блеклые строчки машинописи на желтоватом листе бумаги. Они долго стояли перед его столом. Не было сил ни произнести слово, ни протянуть руку со свинцово-тяжелым квадратом бумаги.

Его жена, его Тамара умерла…

Капитан Костромов привел судно в Ленинград – так же, как и всегда, добросовестно и точно. Но на берег не сошел – его увезли в больницу с глубоким инфарктом.

Шевцов часто заходил к больному капитану, во время ночных дежурств подолгу засиживался в небольшой палате. Когда не было боли, Костромов рассказывал о своей морской судьбе – о встречах с тропическими ураганами и волнами-убийцами, о таинственном "глазе бури" и загадочных кораблекрушениях. Перед глазами доктора проплывали мохнатые пальмы на далеких островах, выгнутые дугой упрямым пассатом, лиловые неподвижные воды Саргассова моря, хрустальные вершины айсбергов, безмолвно встающих на пути кораблей.

Красивое когда-то лицо капитана оживлялось, на бледных щеках очерчивался румянец.

Однажды вечером он достал из-под подушки толстую пачку фотографий.

– Доктор, посмотрите, здесь вся моя жизнь…

Шевцов перебирал поблекшие фотографии: молодой курсант с юношески тонкой шеей, третий помощник с пробивающимися усами, старпом… Фотографии становились новее, а капитан Костромов – старше: на трапе, на палубе и, уже тронутый сединой, на мостике – на фоне вздыбленного штормом моря.

И вдруг снова пошли фотографии: курсант, третий помощник с полоской усов на верхней губе. Фотографии были совсем новые.

Шевцов удивленно посмотрел на капитана. Тот улыбнулся:

– Это сын. Похож?

– Копия!

Костромов вздохнул и достал из-под подушки большой конверт из плотной черной бумаги. Из треугольного выреза смотрело женское лицо с блестящими, пристальными глазами.

Протянутая рука Шевцова остановилась.

– Берите, берите! – прикрыл глаза капитан. – Это она…

Он рассказывал – торопливо, словно боялся не успеть. Иногда ему не хватало воздуха.

– Когда я женился на ней, у нее был туберкулез обоих легких, и она была приговорена врачами. Она отказалась расписаться со мной. Но я сказал – моя женщина не умрет, этого никогда не будет! И она поверила мне…

Я увез ее в горы, к киргизам. Мы жили у чабанов, пили кумыс и спали под открытым небом. Я носил Тамару на руках, как дитя, и сам кормил ее. Старые горцы любили ее, как дочь, ее нельзя было не любить – такой она была человек.

Она никогда не думала о себе. Врачи запретили ей иметь детей. Она не послушала ни их, ни меня. Она родила мне сына – вы видели его! – и расцвела, и забыла о болезни.

Она выгнала меня из дома. Она сказала – иди плавай, ты же не можешь жить без моря. А я буду ждать тебя, ждать – это тоже счастье.

И она ждала, боже мой, как она ждала меня! Я плавал тридцать лет, и Тамара за тридцать лет хранила календари, где были отмечены все дни, когда я был дома.

Я всю жизнь чертовски много работал, – север, юг, чертовские циклоны. Вся наша жизнь была из встреч и разлук. И из них мы сложили свое счастье. Хрупкое, скажете вы?