Чтение онлайн

– Это вам, – тихо говорит официантка из-за моей спины.

Я оборачиваюсь, смотрю на неё:

– Это он вам сказал?

Девушка отрицательно мотает головой, но становится еще розовее:

– Это же очевидно, – её глаза опускаются в пол, но поднимаются и смотрят на крохотную женщину на столе. – Посмотрите – это же Вы…

Вылетаю из кафе, оглядываюсь и вижу, как в окне, словно в декорациях к неведомому фильму, официантка берет со стола крохотную фигурку, прячет в карман и поднимает на меня глаза, глядя, как постыдно я сбегаю от непривычной, совершенно непонятной, а потому пугающей откровенности.

***

День спустя я совершенно не думаю о статуэтке.

***

Три дня спустя – я не вспоминаю о статуэтке.

***

Залетаю в кафе и оглядываюсь – никого (его, ЕГО!) нет. Официантка за барной стойкой слышит звонок над дверью, поднимает на меня глаза, и улыбка расцветает на её лице одновременно с румянцем. Я подхожу к бару и нервно молчу – просто смотрю на девушку, совершенно не находя слов. Некуда деть глаза, мое лицо пылает, и руки, спрятанные в карманы, сжаты в кулаки. Но она и не смотрит на все это, она не ждет слов – тонкая рука окунается в карман и извлекает на свет Божий крохотную фигурку. Официантка протягивает ладонь, на которой сидит тонкая, изящная красота. В её глазах икрится восторг. Она о таком только в книжках читала, а теперь видит своими собственными глазами. Видит и верит каждому слову, что когда-то в далеком детстве шептали сказки.

Я протягиваю руку и беру теплую фигурку продрогшими пальцами.

– Кофе? – тихо спрашивает девушка.

Я поднимаю на неё глаза:

– Да, – отвечаю еле слышно. – Пожалуйста.

Когда он заходит, его беглый взгляд скользит привычным движением от барной стойки к лицу официантки (легкое движение головы в знак приветствия), рассеяно по полу, привычное движение руки, убирающей волосы с лица, а потом он смотрит на стол и замирает – я сижу на его месте и смотрю на него. Громкий и шумный мир застыл – затаил дыхание, глядя на нас двоих. Эти секунды… они выпали из общего потока времени и превратились в звезды – сверкающие, яркие, неповторимые – и каждую эту секунду Бог зажег собственными руками. Бенгальские огни времени. Такое не забывается.

– Она не похожа на меня, – тихо говорю я, опуская глаза на крохотную женщину.

Он смотрит на фигурку, которую я положила туда, где он оставил её в прошлый раз. Его губы растягивает улыбка, сверкающая ровными, белыми зубами.

– Уверена?

Он делает несколько шагов, пара угловатых движений, и вот он садится напротив меня, попутно снимая куртку:

– Женя, – говорит он.

Его голос – высокий и хриплый, словно он много курит.

– Мария, – говорю я.

Он не протягивает мне руку в знак приветствия, не говорит «очень приятно» или «рад познакомиться». Он говорит:

– Я знаю.

Мои брови удивленно вверх:

– Откуда?

Он кладет рюкзак на соседний стул, сверху ложится куртка:

– Иногда ты рассчитываешься безналом. На карте твое имя, так что… – он опускает глаза, но тут же поднимает их – они искрятся азартом и улыбка рисует крохотные морщинки в уголках глаз. – И с чего ты решила, что она не похожа?

– Кто? – на мгновение я теряюсь.

– Твоя копия, – с этими словами он опускает глаза и взглядом указывает мне на женщину между нами.

Смотрю на фигурку и снова на него:

– Я не такая… – пожимаю плечами, ищу слово. Откидываюсь на спинку стула и говорю, – … изящная.

Он смотрит на меня, довольно долго. Мне становится неуютно, и я начинаю отводить глаза. А затем он сообщает мне совершенно буднично, словно это и не секрет вовсе:

– Ты ничего не знаешь о себе.

Официантка приносит кофе нам обоим, ставит ароматный напиток на стол, и как только мы снова остаемся вдвоем, происходит то, чего я так долго ждала – раздаются быстрые барабанные дроби. Я поворачиваю голову и смотрю, как стекло покрывается тонкой сетью прозрачных шрамов, которые быстро сливаются в сетку воды, становясь все толще и гуще, пока, в конце концов, не тяжелеют прозрачными каплями, стекающими по толстому стеклу, и под резко усилившийся шум дождя не превращаются в крохотные водопады самого настоящего осеннего ливня.

Гастон Леру пылится на полке, а моя работа впервые в жизни становится в тягость. Нет, я не из тех людей, кто ненавидит свою работу, наоборот – я отношусь к ней с нежностью родителя, искренне любящего нерадивого ребенка. Несмотря на мою замкнутость, море людей никогда меня не раздражало – я рада, что могу помочь в том, в чем я ориентируюсь. И пусть люди трактуют мою профессию как им вздумается, коверкая её, как на устах, так и в трудовой, но я-то точно знаю, чем она не является: всей этой банальщиной – старший продавец, младший продавец… В хорошие дни я – книжный сомелье, в плохие – литературная проститутка. Но никогда – старший продавец. Никогда. До такого я еще ни разу не опускалась. А потому, если вы придете в крупнейший книжный магазин нашего города, и я буду свободна (опытные проститутки – они, знаете ли, очень занятые специалисты), я покажу вам то, что вы ищете и еще немножечко больше: я дам вам на пробу несколько цитат, чтобы вы прочувствовали весь букет незнакомого вам произведения; если вы будете столь откровенны, что расскажете мне о своих тайный пристрастиях, я покажу книгу, которая приласкает ваши фантазии; я порекомендую вам совершенно противоположное тому, что вы любите, и вы, конечно, откажетесь, будучи искренне уверенными, что знаете, чего вы хотите… Но я совершенно точно знаю, что спустя три месяца, может быть шесть, вы вернетесь сюда именно за той книгой, от которой открестились, и купите её, улыбаясь и опуская ресницы, с тихим «спасибо» на губах.

Сейчас я петляю среди книжных полок, забитых новенькими переплетами, и никак не могу поймать ритм – в моей голове звучит музыка – иногда тихие, а иногда болезненно громкие отголоски того дня, когда начался дождь.

Ты скульптор?

Нет. Это хобби.

Ко мне подходит девушка и спрашивает книгу – мне требуется всё моё внимание, и пока я концентрируюсь, успеваю поймать лишь последнее слово. Но мне и этого более чем достаточно, и я веду её за собой мимо огромных книжных стеллажей. Открываю рот, потому что мы проходим мимо книги, которая тоже совершенно точно придется по душе этой девушке, но слова застревают в горле.

Так ты не здешний?

Я здесь по работе.

Мы минуем еще две книги, которые я могу с полной уверенностью посоветовать, но это эхо…

Это специальная пластмасса – для скульпторов. Она достаточно мягкая, чтобы легко поддаваться правке, и в то же время прекрасно держит форму. Можно прорисовать множество мелких деталей, но… я их не знаю. А врать не хочу.

Вот эти «детали»… Девушка спрашивает меня, и я с огромным трудом концентрирую внимание на её словах – успеваю поймать суть, переспрашиваю и оказываюсь права – да, касса там, прямо за этим углом. Вас проводить? Нет? Удачного вам дня.

– То есть ты не скульптор, но знаешь особенности материалов?

Он пристально смотрит мне в глаза, кивает и улыбается.

– Так кто же ты? Кем работаешь?

Он смотрит и молчит, а затем:

– Ты есть хочешь?

Конец рабочей смены и я чувствую себя совершенно разбитой, словно и не работала, а совершенно бездарно потратила день – я Сизиф, и мой камень снова стремительно катится вниз.

***

Вот уже пятый день идет дождь, и никто не платит за мой кофе. Выхожу из кафе под ливень и ловлю себя на мысли, что становлюсь пылесборником всевозможных сопливых клише – оглядываю улицу и жду, что он встретит меня с зонтом или насквозь мокрый, но с букетом цветов наперевес. И это при условии, что я совершенно равнодушна к цветам. Маш, ну не стыдно, а?

Вечер пятницы, и люди гудят, как пчелы в улье – выставка той художницы, наконец, открылась. Бог мой, как же я хочу пойти туда! Как же мне хочется полюбоваться буйством красок и симфонией линий – хочу увидеть вожделение в его первозданном виде, своими собственными глазами. Хочу, но не могу. Покажется странным, но я совершенно уверена, что расплачусь у самой первой картины, или раскраснеюсь так, что все мои постыдные мысли будут, как на ладони. Люди будут оборачиваться, возмущенно кивать головой в мою сторону, как бы говоря своим спутникам: «Смотрите, смотрите какая вульгарная, какая нелепая девушка…», «Что она там себе надумала?», «Ужас! Ну позвольте, это же не публичный дом!» Современные каноны общества требуют относиться к вывернутой наизнанку душе так же, как к птичьему помету на лобовом стекле вашего авто. А я так не умею – если что-то касается моего сердца, то пробирается в меня насквозь. До дрожи. До слёз. А для таких пережитков прошлого, как я, припасены вилы, факелы, колья…