Чтение онлайн

Я слушаю свое тело, сквозь тихий шепот его губ.

– У меня здесь пять недель, четыре из которых мы уже потратили впустую, – большие пальцы вниз, до ключиц, ладони ложатся на плечи. – Мне плевать на твою работу, плевать на кота, которого некому кормить, всех твоих родственников, которых ты обещала навестить и бывших любовников, – пальцы забираются под воротник кофты и осень целует мою шею холодом. – У меня есть неделя, и я хочу знать – что это…

– Это? – шепчу я.

– Это.

Легкое прикосновение губ.

Подо мной – бездонная пропасть и лезвия острых камней, выстилающих бездну, надо мной – грозовое небо в агонии, вокруг – штормовой ураган и деревья, вырванные с корнем… передо мной – тонкий веревочный мост.

Смотрю на часы – начало третьего ночи. Первое октября. Темно и очень тихо. Непривычно тихо, наверное, поэтому я проснулась. Лежу и всматриваюсь в темноту. Хочется больше света, больше деталей, но все, что у меня есть – тонкая полоска лунного света сквозь зашторенные окна, а она немногословна, и мне приходится учиться видеть в темноте – нос, и правда, великоват, но в этом есть какая-то извращенная красота; тонкие губы время от времени что-то говорят во сне, очень тихо, ничего не разобрать, но как только тишина снова смыкает их, они прекрасны – изящные, с острыми гранями краев, которые изгибаются, танцуя что-то неповторимое; лицо открыто, волосы не прячут его, а лежат на подушке, и я украдкой прикасаюсь к тугому завитку – он этого не узнает, и у меня чувство, словно я только что украла самое яркое воспоминание за последние годы; ресницы вздрагивают, и я пытаюсь представить, что ему снится. Это дом огромен, и для двоих здесь слишком много воздуха, а мне так хочется дышать с ним одним кислородом. Его вдох – мой выдох. Теперь мне совершенно ясно – я была обречена с самого начала. У меня не было ни единого шанса – я не отказалась бы, и он это знал, возможно, уже в тот момент, когда клал купюры на стол, чтобы впервые оплатить мой кофе. Порой судьба выглядит совершенно невзрачно, и пламя прячется в человеке до той поры, пока не он не посмотрит вам в глаза. А потом он вспыхнет, заискрится, и пламя перекинется на вашу кожу – он поведет за собой, и вопреки всему, чему вас учили, вопреки гласу разума и жизненному опыту вы пойдете туда, куда скажут.

***

Открываю глаза – одна половина штор убрана к стене, и свет льется в комнату через огромные окна. Небольшой книжный шкаф, деревянные полы и пушистый ворс ковра, зеркало во весь рост и двери в гардеробную, широкая, низкая кровать. Я совершенно одна. На второй половине смятая подушка и откинутый край одеяла – смотрю на них и отчаянно жалею, что вчера не настояла на своем, но его усталость была осязаемой, а мое желание – не до конца оперившимся, а потому, наверное, это было мудрое решение. Не мое, естественно.

Оглядываюсь – это не его дом, он его снимает на время выставки, а потому нет смысла разглядывать детали – если уж вещи и заговорят, то речь пойдет не об этом человеке.

Из комнаты – в огромный коридор. Я крадусь – голыми ногами по теплому дереву, беззвучно вдоль молчаливых стен и замираю у лестницы на первый этаж. Тихо. Ступенька, другая, третья. Первый этаж. Кухня.

– Привет, – говорю я.

Он оборачивается и смотрит, словно мое присутствие здесь совершенно естественно – я там, где и должна быть. Пробегается взглядом по моим ногам, возвращается к заспанному лицу – никакой неловкости. А вот мне неловко, потому что на мне его футболка, едва доходящая до середины бедра. Наверное, стоило переодеться в свое платье. Стол, за которым он сидит, усыпан белой стружкой, в правой руке – тонкий предмет, нечто среднее между шилом и скальпелем, в левой – крохотная белая фигурка. Он бережно ставит её на стол. Небольшая пауза – он выжидает, он смотрит. Под его взглядом мне тесно, словно он испытывает меня, словно беззвучно… нет, не приказывает – приглашает. Подхожу к столу и беру в руки тонкую, извивающуюся линию, которая складывается в женское тело. Она лежит на боку – линия, вытянутой вверх руки, плавно перетекает в шею, огибая правильную форму головы, спускается по позвоночнику к талии, взмывает вверх, округлыми бедрами, струится длинными ногами, изящно завершаясь в кончиках её пальцев. Поднимаю на него глаза – он смотрит очень внимательно.

– Ты всех любовниц исполняешь в пластмассе? Могу я рассчитывать на бронзу?

Он смеется и убирает волосы назад:

– Кофе будешь?

Этот день он украл у меня – я его совершенно не заметила, и если вы спросите у меня, о чем мы говорили, я не смогу дать внятного ответа. Словно призраки мы перемещались из комнаты в комнату, и то, что происходило между нами, только на вид было диалогом – он гипнотизировал, а я погружалась в его зазеркалье. Стоило ему открыть рот, и я жадно ловлю каждое слово. Вот мы на кухне и говорим о любви, вот мы в спальне и говорим об искусстве, вот мы выходим на улицу, кутаясь в пушистые шарфы, и говорим о зиме и книгах. И это не общение – это танец слов, вальс звуков, где он ведет, а я уже не помню, где мы брали начало. Я спрашиваю:

– Твое самое яркое воспоминание?

– День, когда отец сказал, что гордится мной.

От его рук к моим губам – он почти не прикасается ко мне, но если это случается, то только так – его руки к моим губам. Я смотрю в его глаза:

– Почему ты не целуешь меня?

– Жду.

– Чего?

Он смеется:

– Когда грянет гром.

Вся моя история в один день – теперь он знает, что я читаю, когда ложусь спать, почему зеленый, а не бежевый цвет обоев в моей квартире, где работаю, и кто были мои родители, знает, что единственный близкий мужчина был значительно старше меня, знает о Гастоне Леру каждую осень, почему я до жути боюсь кузнечиков, и что делает в моей квартире самый обыкновенный камень, раскрашенный гуашью. Самое странное, что я совершенно не помню, когда успела раскрыть все карты – просто в какой-то момент оглянулась и поняла – он знает обо мне все. Я опускаю глаза, хмурю брови, смотрю в пол и тихо спрашиваю:

– Мы еще увидимся?

Ночь – мы не спим, и тонкий черный шарф закрывает мне глаза. Его голос из-за спины:

– Не снимай.

Киваю. Слова иссякли, осталось лишь тонкое чувство того, что теперь он хочет слышать только свой голос. Тихий шелест одежды, еле уловимое движение воздуха вокруг меня и тонкие пальцы – они подцепляют ворот моего платья и тянут молнию вниз. Звук, движение, легкое касание – платье струится по моим плечам, следуя движению его рук – темнота перед моими глазами покрывает мою кожу невидимым порохом и каждое прикосновение – взрыв. Мое тело кричит, и я совершенно его не узнаю – оно – тонкая ткань, и под его пальцами, спускающимися по моим рукам, оно трепещет – тонкая рябь превращается в волны – они омывают мое сердце, обрушиваются цунами на мои голосовые связки, и так тяжело молчать.

– Хочу посмотреть на тебя, – говорит он.

Платье падает на пол, я в одном белье – смотри…

Вздох, тишина, прикосновение – его пальцы от шеи к плечам, горячей волной по лопаткам – они останавливаются, замирая на застежке бюстгальтера и замолкают, словно бы думают – стоит ли? Все, что есть во мне, становится осязанием. Я вслушиваюсь в ощущения от прикосновения – ни один человек до сегодняшней ночи не прикасался к моим нервным окончаниям. Слушаю свое дыхание – быстрое, приглушенное, словно я пытаюсь удержать вожделение, словно я боюсь, что оно испарится, вылетит из меня вместе с очередным толчком сердца, растворится в выдохе.

– Холодно? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я и пытаюсь унять свое тело – он спрашивает, потому я с ног до головы покрываюсь мурашками, и я знаю, что он улыбается, потому что его руки смеются надо мной – приподнимают гибкую бретель, но ничего с ней не делают. Хочу снова стать хозяйкой своего тела, но оно отчаянно вырывается из моих рук и тянется к нему. А он молчалив, он самоуверен, и это обезоруживает. Делай, что хочешь, что угодно, только делай что-нибудь… Но он молчит, еле шепчут кончики пальцев, которые скользят вдоль тонкого кружева – справа налево, сверху вниз, и снова направо.

Тихий щелчок – прижимаю к груди ослабший бюстгальтер. Он смеется:

– Не мешай, – говорит он и подцепляет пальцами бретельки на плечах – они спадают, я убираю руки и слышу тихий, быстрый шелест его дыхания – он не просто играет, он с наслаждением тонет вместе со мной. Горячие ладони на моей спине спускаются вниз по изгибу позвоночника, чтобы разойтись в стороны, обвивая мою талию, когда он делает шаг, обнимая меня сзади – горячее дыхание на моем плече, и я вздрагиваю от прикосновения губ, легких, невесомых. Его руки – по моему животу, и они ныряют под пояс трусиков. Мой выдох – его вдох – все, как я хотела, но в разы слаще. Руки, губы, жар его груди – внутри рождается огонь, и он беспощадно поднимается вверх, облизывая меня голубыми языками пламени. Мне трудно дышать, ловлю ртом воздух, словно это поможет, я – жар-птица в безжалостных человеческих руках! Его ладони обманывают меня – горячей лавой огибают раскаленное лоно, ложась на бедра, стаскивая с меня тонкое кружево. Ловлю его руки, обвиваю запястья:

– Вернись… – шепчу, и тяну упрямые ладони.

– Не трогай, – говорит он и опускается на колени, ведя ладони по моим ногам, оставляя меня совершенно беззащитной – ни одежды, ни поступков, ни слов – мне совершенно нечем прикрыть себя. Замираю, чувствуя его дыхание на ягодице и тонкое кружево поцелуев, поднимающееся вверх к основанию спины, его руки впиваются в мои бедра, и где-то среди тишины и полумрака, между сегодня и завтра, зажатая в тиски его рук, губ и тихих слов, безвозвратно, безнадежно потерялась я.