Чтение онлайн

Проснувшись утром, я долго вспоминала, почему мне так хочется что-нибудь раскурочить, и вот память услужливо подсовывает мне яркие кадры, о которых любая женщина рада бы забыть раз и навсегда – в тот момент, когда рассудок окончательно покинул меня, оставив тело на растерзание самому древнему и безжалостному из инстинктов, Женя сказал: «Подожди». Забавно, когда я услышала звук открывающейся двери, мою голову заполнили разномастные картинки из эротических фильмов и книг, и я с замиранием сердца ждала его возращения, предвкушая нечто, выходящее за рамки бытового секса, морально готова к любым экспериментам. Но к тому, что получила, оказалась не готова.

Он исчез.

Спустя десять минут я неловко стащила повязку с глаз и огляделась, надеясь на тонкую шутку моего нового любовника, но увидела, что в комнате я совершенно одна. Нелепо переминаясь с ноги на ногу, я начала терять пыл. Спустя еще пятнадцать минут – терпение. Несмешная шутка и скверное чувство юмора. Еще пятнадцать минут заставили меня натянуть на себя трусики и платье и выйти в коридор. Там кромешная тишина и приглушенный свет точечных светильников. Я позвала его, но мне никто не ответил. Спустилась вниз и прошла на кухню, где никого не было. Гостиная и огромные панорамные окна на задний двор – там звездная ночь и стена хвойного леса. Я снова позвала, но снова тишина.

Мне понадобилось десять минут и все мое воображение, чтобы заставить себя поверить – я, действительно, осталась одна. А потом меня ждала еще одна находка – она была на кухонном столе, и в порыве искреннего изумления я её не заметила. Теперь, когда мое вожделение уступило удивлению, а на его место вот-вот должен был прийти гораздо менее желанный гость, я увидела что-то небольшое на светлой столешнице. Я подошла, будучи абсолютно уверенной, что это – очередная статуэтка, призванная смягчить мою неловкость, но вот я протягиваю руку и беру со стола… ключи. Самые обыкновенные ключи от машины. От того самого огромного черного кита.

***

Утро выдалось серым, но и серый может быть иным – этот был не таким, с какого начался сентябрь. Тот день был не просто бесцветным – он был плоским, картонным, словно пыльные декорации заброшенного театра. Но этот день – объемный, глубокий и мрачный – вбирал в себя, засасывал, погружая в самый глубокий серый, и словно старые черно-белые кинофильмы, этот день был бездонным. Он показывал многогранность, бесконечную глубину одного цвета, с редкими, но ослепительно яркими вспышками цвета – вот на фоне серого неба взмывает в воздух красно-коричневый зяблик; вот кухня, где даже воздух превратился в светло-серое марево, вдруг вспыхивает темно-зеленой курткой, перекинутой через спинку стула; вот спальня, где самый разный серый перемешался, словно масляная краска на палитре, вдруг взрывается гроздью ягод рябины прямо за окном. Я словно попала в фильм «Город грехов», где неспешное черно-белое внезапно окрашивается движением и алой кровью. Было так тихо, так сонно, что становилось жутко, но… не настолько жутко, чтобы вызвать такси. Его куртка висит на спинке стула, его машина – здесь, а значит, и сам он где-то в доме и, наверное, это держало меня здесь – я словно была внутри сумрачного романа, и, пожалуй, впервые за всю мою жизнь, перелистывая страницы, я даже не догадывалась, чем закончится история.

Сижу на кухне за столом, в руках – кружка с чаем, а я смотрю на ключи – они лежат там, где я их нашла. Я смотрю на них и думаю – если уж ты захочешь, чтобы я уехала, будь добр сказать это мне в глаза. Поднимаюсь со стула и неспешно иду вдоль стола, огибаю край и иду мимо огромного кухонного гарнитура к раковине, открываю кран, и пока мои руки споласкивают кружку, моя голова занята тем, что пытается предугадать следующий поворот сюжета.

Весь этот день я провела наедине с собой.

***

Внизу ужасный грохот – я подскакиваю на кровати. Сердце заходится, ничего не соображаю, пытаюсь понять, что вырвало меня из сна, когда оглушительный грохот повторяется снова. За окном ночь. Быстро поднимаюсь с кровати, накидываю его халат и выбегаю их комнаты. Снова грохот, и теперь я уже могу различить – ломается что-то деревянное, ломается вдребезги, с разлетающимися в сторону щепками. Бегу по коридору к лестнице, слышу его голос, а в следующее мгновение чувствую, как в слепую панику не отошедшего ото сна человека вплетается совершенно осознанный, неконтролируемый восторг. И пусть мое воображение рисует картины, где нас грабят или собираются убить, но эта идиотская, совершенно неуместная радость лезет поперек логики и страха. Дура, чего ты улыбаешься?

Залетаю на кухню и останавливаюсь – сердце лезет под кадык, легкие шелестят, глаза бешено шарят по огромному пространству – найти его несложно, и когда я вижу его, улыбка расцветает на моем лице: ну, нас определенно не грабят. Да, выглядит кухня так, словно здесь прошел небольшой смерч. Очень, очень пьяный смерч. Буквально на ногах еле держится, но свирепо, от всей души сыплет матами, проклятьями. Он хватает второй стул, поднимает над головой и со всей силы обрушивает на пол, на останки первого – дерево хрустит, дерево летит в разные стороны и первый стул, который теперь превратился в раскуроченную кучу дров, подпрыгивает и взрывается деревянным фейерверком. А я тихонько смеюсь – меня распирает совершенно неуместная нежность. Господи, ну какая же я, дура! Дура, и – слава Богу, умная так не вляпалась бы. Я с восторгом принимаю теперь уже очевидный факт, как наивысший дар – мне хватило каких-то суток, чтобы безумно соскучится по нему! После того, как он вырвал меня из привычной жизни, высмеял мою похоть, и бросил на стол ключи, мол, будешь уходить – двери закрой, я смотрю на него и мечтаю урвать момент, чтобы приблизиться, прикоснуться.

Он снова и снова поднимает над головой остатки стула, колотя их об пол, а медленно прохожу вглубь кухни. Ненормальный. Он черно матерится, а я сдерживаю улыбку и обхожу стороной геноцид стульев. От него разит уже отсюда, за несколько метров, и все же я с наслаждением ласкаю взглядом спину и руки, которые неистово колотят то немногое, что осталось от второго стула – щепки в стороны, волосы взметаются в воздух и лезут в глаза, маты – в ночную тишину дома, и тяжелое, надрывное дыхание, которое странно напоминает истерику – нет, он не плачет, он, скорее, рычит, но, кажется, еще одна капля – и он разрыдается, совсем как мальчишка. Забавно, но меня совершенно не интересует причина его ненависти к стульям.

И вот он замечает меня – поворачивает голову и замирает. Глаза пьяные, а вот злоба в них абсолютно трезвая, и он внимательно разглядывает меня – взгляд, полный ярости, не сулит ничего хорошего. Может, он опустится до рукоприкладства, возможно, он и вовсе убьет меня, намерено или нечаянно. А мне не страшно – я открыто и прямо смотрю в обезумевшие зеленые глаза.

– Ты еще здесь? – спрашивает он.

– Как видишь, – отвечаю и еле сдерживаю улыбку.

Он выпрямляется и смотрит на меня – опустошенные, усталые, пьяные глаза елозят по мне, осматривая с ног до головы. Он опускает голову и смотрит на остаток стула в своей руке, а потом бросает его в общую кучу искореженного дерева и снова поднимает на меня глаза:

– Чего притащилась-то?

Перестаю смеяться, потому что слишком сильно, нестерпимо мое желание прикоснуться к нему. Делаю шаг вперед:

– Хочешь, помогу?

– Ломать?

– Убирать.

Он смотрит на меня и буднично так говорит:

– Пошла на хер отсюда.

И в этот самый момент со мной происходит совершенно невероятные метаморфозы – вместо того, чтобы впитать это «на хер», впустить его в кровеносную систему и пустить по венам, отравляя свое самолюбие, я смеюсь и это самое «на хер» отскакивает от меня, рикошетом. Возвращается хозяину и тот хмурится.

– Ты меня слышишь? Съебалась!

Тонким звоном от моей невидимой брони и это скорее щекотка, чем оскорбление. Я тихо смеюсь. А в следующее мгновение он взрывается фейерверком матерных слов – черный, отборный, изощренный и изобретательный мат разлетается в воздухе словесной шрапнелью. Я не выдерживаю – я смеюсь во весь голос. Он самозабвенно орет – я хохочу. Он пинает раскуроченные стулья и кроет матом. Его слова – острые осколки стекла – долетая до меня, превращаются в невесомые, разноцветные перья – они щекотят меня, мне смешно, на глазах выступают слёзы, а у него на шее вырисовывается вздутая вена ненависти ко всему живому. В первую очередь – к самому себе. Деревянные останки взмывают воздух и разлетаются по всей кухне. Я такое вижу впервые и жадно, сквозь слёзы и смех, запоминаю, каким глупым, каким нелепым может быть пьяный человек. Какой жалкой может быть злоба.