Чтение онлайн

Бессильно рычу:

– Ну, ты и сволочь… Я ведь тебе не вру!

Он улыбается:

– Кто же тебе не дает?

– Хочешь, чтобы я врала? Рассказывала небылицы?

– Любая твоя небылица, все равно будет автопортретом. Небылицы или правда – мне будет интересно.

Я сверлю его взглядом, я пытаюсь разглядеть в нем чувство вины или замешательство, но он хитро щурится, улыбка делает его взгляд совершенно непроницаемым и навязывает мне его волю – опускаю глаза и смотрю на свои руки:

– Что мы будем делать, если она войдет сюда? Вот прямо сейчас? – снова взгляд на него.

Он протягивает руку, касается тыльной стороной пальцев моей щеки:

– Никто не войдет, – тихо говорит он.

– Почему? Это ведь её дом? Кто мешает ей…

– Ей сейчас не до тебя,– перебивает он. – И не до меня… Ни до кого.

Я смотрю на него и мне все тяжелее оторвать взгляд от его губ. Я вслушиваюсь, всматриваюсь и пытаюсь понять, послышалась ли мне тоска?

– Что с ней? – спрашиваю я.

Его пальцы – теплом по моей щеке, его глаза – терпеливой усталостью по моему лицу:

– Затяжной творческий кризис.

Утро. Выхожу из комнаты и борюсь с желанием громко хлопнуть дверью. Какой смысл? Все равно не услышит, а если и услышит – посмеется только. Иду по коридору, хмурюсь, кусаю губы – тут никакие слова не помогут. Тут нужны наручники. Спускаюсь по лестнице, ловлю воспоминания в своей голове – слова летают и щебечут надоедливой стаей – не так-то просто сладить с ними. Я тянусь, я пытаюсь их поймать, но куда там! Уж больно дикие. Их тонкие клювики врезаются в мое самолюбие:

Пожалуйста, не уходи.

Бессильно скриплю зубами, сжимаю кулаки – наивная дура.

Останься. Я хочу проснуться с тобой.

Боже мой… от таких приторных банальностей я бы тоже сбежала. Но что я могла поделать? Меня понесло…

Не уходи.

Останься.

Объясни.

Останавливаюсь и рычу – град воспоминаний обрушивается на меня лавиной крохотных иголок. Они впиваются в моё эго, вонзаются, пробивают насквозь и добираются до сладкого, желанного стыда – он льется сквозь порезы и заполняет меня, заливаясь в легкие, не дает мне нормально вздохнуть, покрывая испариной спину.

Разреши.

Расскажи.

Позволь мне.

Закрываю лицо руками и пережидаю град.

Хочу быть с тобой.

Хочу прикасаться к тебе.

Я хочу тебя. Боже мой, как же я хочу тебя…

Так, все! Хватит! Кручусь на месте, словно волчок, и впервые за все время, что я здесь, мне хочется понять – как? Как это работает? Некрасив, неласков, сволочь редкостная… Но работает! Работает, мать его, безотказно, потому что вот она я – на предпоследней ступеньке, верчусь вокруг себя, сыплю проклятиями и ловлю воспоминания за их юркие, тонкие крылышки. Идите сюда, сволочи, и хватит клевать меня! Но как? Впервые мне необходимо понять механизм. Все это время я просто наслаждалась, купалась в его обаянии и том, чего не купишь ни за какие деньги – совершенно неповторимые моменты вожделения, страха, ненависти, и чего-то невероятно сладкого, а теперь… Теперь, да, пожалуй, я хочу понять суть вещей!

Да вот только объяснять некому.

Громко и четко завершаю свою бессловесную, бессмысленную внутреннюю тираду одним единственным:

– Перестань!

Убираю руки от лица, поднимаю голову…

Никуда ты не пойдешь! Хочешь сослаться на обиду? Не ври, её нет. Бессилие… вот это ближе, но неужели ты настолько глупа, чтобы лишить себя такой возможности просто потому, что не умеешь приручить стихию? Такие люди… Боже мой, такие люди встречаются раз в жизни. Поэтому, да, так и будешь молча скрипеть зубами, потому что все, что вместилось в эти пять дней… Нет у таких людей эквивалентов ни в книгах, ни в музыке, ни в фильмах, и главное, в других людях – тебе просто нечем его заменить. Нечем уговорить жажду внутри тебя. Уйди сейчас – сожаление сожжет тебя дотла, как только ты переступишь порог своей квартиры.

Господи, как же ужасно, что нет копий…

Спасибо, Господи, что их нет!

Делаю шаг, огибаю лестницу. Мне все равно нечем крыть, нечего предложить взамен, и как тот, кто бесконечно берет, мне остается лишь уповать на щедрость – бесконечную, бездонную, дармовую. Как молятся в такие мгновения? Я таких молитв не знаю, так что же мне говорить? О чем просить?

Чтобы эта неделя не закончилась никогда…

Захожу в гостиную, поднимаю голову и… замираю. Секунда, две, и я слышу свой собственный тихий писк, а следом по пустой гостиной разлетается мой восторженный крик – я закрываю рот руками, воздух распирает мои легкие, сжимает сердце и в ответ оно колотится – быстро, неистово, безумно. Я скачу на месте и кручусь, поднимая голову, пряча свой восторг в ладонях.

Я ни за что отсюда не уйду!

Здесь был огромный красный паук. Я верчусь вокруг себя, задирая голову, я смеюсь. Этот паук был чрезвычайно трудолюбив и изобретателен. Оглядываюсь по сторонам – у меня крошечный новый год, мой личный праздник вне очереди. Я закрываю ладонями губы, которые так и норовят выхохотать в воздух мой искрений, совершенно детский восторг, не оставив мне самой ни капли…

Вся гостиная, от пола до потолка, испещрена тонкой красной сетью – узкая шелковая лента красной паутиной огибает каждый угол, разрезает пространство прямыми ломаными линиями, перечеркивает осенний день, собирается в узорчатые звезды-перекрестки и бесконечно длинными лучами расходится в разные стороны, забирается в каждый угол большой просторной комнаты, заполняя собой все пространство. Здесь был огромный красный паук. Из французских окон – теплый, нежный солнечный свет, и он вспыхивает красным пламенем на крошечных кусочках шелка – тонкая красная лента вьется, огибая шкафы, полки, столы, кресла, забираясь под диван, взлетая к потолку. Я поднимаю голову, я восторженно пищу – как он на люстру забирался? Огромная головоломка – лента сверкает и прячется в закоулках мебели, вспыхивает за очередным поворотом, огибает угол стола, по ножке вниз, по полу, торшеру и вьется вверх. Мой взгляд скользит по полоске красного щелка – зрачки – шире, сердце – быстрее. Я отсюда ни за что не уйду – каждый день, каждую минуту, каждую секунду буду впитывать всем своим существом чудо до тех пор, пока октябрь щедр ко мне. Делаю шаг, нагибаюсь, протискиваясь между двумя полосками красного, поворачиваюсь, чтобы не сломать тонкий, невесомый рисунок чужого воображения и с наслаждением констатирую – я бы до такого никогда не додумалась. Пальцами по нежному шелку, вдоль линии параллельно полу – она ведет меня к массивному журнальному столику. Я высоко поднимаю ногу, переступая через сплетение красной ленты чуть выше моих колен, задеваю головой нить, пригибаюсь, чувствуя, как другая часть головоломки скользит по моему плечу. Снова задираю голову – там паутина красной нити искрит в лучах утреннего солнца, расходясь алым по разным сторонам света. Комната пронизана красными прямыми, и они делят комнату на огромные цветные витражи – они рисуют осень и счастье, они складывают из кусочков реальности отдельную вселенную, где он и я, но в разных часовых отрезках – вчера вместе, сегодня – он там, где мне до него не добраться, но его прикосновение хранит тонкая красная лента. От тебя до меня – одна бессонная ночь и две, такие разные, такие непохожие жизни. Как же прекрасно, что ты так неповторим – я бы до такого никогда не додумалась.

Пробираюсь к журнальному столику, где под толстой книгой покоится начало самого алого утра в моей жизни – тонкая шелковая нить прижата к деревянной столешнице толстым сборником «Солярис» Станислава Лема. Внутри книги – закладка. Открываю – записка, мягким карандашом по плотной кремово-белой бумаге:

«Я очень плохо сплю по ночам, поэтому не обижайся – я спрячусь. А ты побудь со мной еще немного. Только не сломай шею»

Улыбаюсь. Смотрю на страницы, где лежала закладка – на полях тем же карандашом:

«Никак не могу дочитать».

Я смеюсь – «Глас Господа». Мне он тоже дался с огромным трудом. Беру в руки книгу и откладываю в сторону, подцепляя пальцами тонкий шелк – прохладная лента ложится в руку. Скольжу взглядом по лоснящемуся алому и вижу, как течет тонкой линией красный шелк – со стола, над пропастью деревянного пола, плавной дугой вниз, за ножку дивана. Ухмыляюсь. Наматываю на руку ленту и огибаю столик, под диван я, естественно, не залезаю, но нахожу продолжение с другой стороны – тяну за него. Лента вьется наверх, я протискиваюсь среди тонкой паутины, чувствуя, как скользят по коже полосы алого утра. Мне приходится встать на цыпочки, потому что лента свернулась в тугой узел на декоративной перекладине, которая довольно высоко, и, вытягиваясь во весь рост, я улыбаюсь и пыхчу:

– Массовик-затейник, блин.

Красная лента ведет меня к светильникам на стенах, возвращает к левой ножке журнального столика, где я снимаю виток за витком, а клубок красной ленты растет в моих руках. От столика – к небольшому комоду, и здесь лента ныряет внутрь. Я заглядываю в верхний ящик – там, в красных витках тонкого шелка, как в объятиях ласковой любовницы, прячутся мужские наручные часы. Распутываю и беру их в руки – массивные, тяжелые, лаконично-строгие, очень дорогие. Провожу пальцем по стеклу циферблата, и мне кажется, что я вот-вот уловлю тепло его запястья. Никаких надписей, гравировки, потертостей – они новые, и это не памятный подарок. Ты любишь хорошие часы? Улыбаюсь, поворачиваю их, открываю застежку, прикасаюсь к металлу – очень красивые. Надеваю на левую руку и долго рассматриваю – они свисают с запястья. Велики, но не слишком.