Чтение онлайн

Удар хорошо рассчитан. Запрещенный удар, как выражаются спортсмены. Рыбаш до сих пор казнится в душе за то, что потерял тогда присутствие духа. Вскочив, он делает шаг по направлению к Окуню:

— Слушайте, вы, костоправ…

Испуганный возглас Гурьевой останавливает его.

— Что такое?

— Беда, Андрей Захарович. Не хватает пеана.

Рыбаш мгновенно забывает про Окуня:

— Как не хватает?

— Не хватает. Кохеры и цапки все, а одного пеана нет.

— Сколько было?

— Тридцать.

— Сколько есть?

— Двадцать девять.

На впалых щеках Гурьевой проступают слабые розовые пятна.

— Не может быть! Считайте еще раз.

— Я уже три раза считала.

— Все равно считайте.

Машенька, перекладывая окровавленные пеаны из одного эмалированного тазика в другой, принимается считать вслух:

— Раз… два… три…

Пеаны, звякая, падают в тазик. Растет металлическая горка. Рыбаш напряженно следит за руками Гурьевой. Окунь подходит с другой стороны.

— Не заслоняйте свет.

Егор Иванович послушно встает рядом с ним.

— Двадцать шесть… двадцать семь… двадцать восемь… двадцать девять.

Всё. Тазик, из которого Гурьева вынимает пеаны, пуст.

— Действительно, двадцать девять, — деловито, словно этого от него и ждали, подтверждает Егор Иванович.

Из надорванной с одного угла пачки «Беломора» Рыбаш вытряхивает папиросу и чиркает спичкой.

— Считайте снова. По десяткам.

Гурьева начинает покорно перекладывать пеаны в первый тазик.

Руки ее двигаются необычно медленно, как на учебном фильме. Рыбаш успевает докурить папиросу до самого мундштука и, не отводя глаз от пеанов, тушит ее о собственную подметку.

— Два десятка и девять, — тихо говорит Машенька.

Пеаны лежат в тазике тремя кучками. В двух кучках — по десять пеанов. В третьей — девять. Это можно увидеть не считая. В третьей кучке пеаны лежат по тройкам. Три тройки. Девять.

— Еще раз! — хрипло приказывает Рыбаш. — Кладите парами.

И опять мелькают сухие, с коротко остриженными ногтями руки Гурьевой. Теперь пеаны ложатся почти беззвучно — Машенька раскладывает — их на столе по две штуки, оставляя между парами заметное расстояние. Рыбаш снова закуривает. Когда на стол ложится тринадцатая пара, он заглядывает в тазик. Там — три пеана. Три вместо четырех.

— А, будь оно проклято! Пустите!

Он грубовато отстраняет Гурьеву и смешивает пеаны в кучу.

— Андрей Захарович, перестаньте нервничать, — заботливо советует Окунь. — Очевидно, Марья Александровна ошиблась в подсчете перед операцией.

Пятна на щеках Гурьевой становятся бурыми.

— Нет, я не ошиблась.

— Но, дорогуша…

— Не ошиблась, — твердо повторяет Гурьева. — Их было тридцать. Мы считали вместе с санитаркой.

Рыбаш, раскладывая пеаны по тройкам, быстро спрашивает:

— Где санитарка?

— Убирает операционную.

— Позовите ее.

Он снова смешивает пеаны в кучу.

Гурьева подходит к дверям операционной.

— Шура, иди сюда!

По выложенному плитками полу операционной шлепают быстрые шаги.

— Вы меня, Марья Александровна?

Шура, румяная, коренастенькая, держа в руках мокрую тряпку, высовывается из-за стеклянных дверей операционной.

Загораживая спиной стол с пеанами, Рыбаш испытующе смотрит на санитарку:

— Это вы вместе с сестрой считали зажимы перед операцией?

— Ага, я. Мы всегда с Марьей Александровной…

— Вы знаете, что такое пеан?

Шура самолюбиво поджимает губы:

— Конечно, знаю.

— Сколько их было?

— Тридцать.

— Ладно, — сникает Рыбаш, — можете идти.

— Нет, погодите, — голос Егора Ивановича из вкрадчивого становится строгим, начальническим. — Вы там, в операционной, все уже убрали? Как следует?

— Все, — торопливо кивает Шура, — пол домываю.

— А где пеан?

— Какой пеан?

— Мы там пеан оставили. Почему вы не принесли его сюда?

Шура испуганно моргает:

— Ой, что это вы, Егор Иванович?..

Договорить она не успевает. Грохнув кулаком по столу так, что дребезжат не только все зажимы, но и тазики, стоящие на табуретках, Рыбаш бешено кричит:

— На девчонку валять? Провокациями заниматься? Не позволю!

Окунь чуть не падает, отпрянув и запутавшись в скомканных на полу халатах. Его душит злость. Поддав ногой один из халатов, он отшвыривает его. Халат, вздувшись пузырем, ложится к ногам Рыбаша. Что-то приглушенно звякает.

Гурьева и Рыбаш переглядываются. В их взглядах недоверчивая надежда.

Неужели?..

Оба нагибаются одновременно, и Марья Александровна, присев на корточки, обеими руками похлопывает по халату, прижимая его к полу.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Рыбаш.

— Вот он! — Гурьева протягивает пеан, лицо у нее блаженно-счастливое.

Рыбаш вертит в руках находку:

— Каким же образом?..

— Должно быть, когда снимали с сосуда, во время операции, соскользнул в карман… — Гурьева медленно поднимается и тыльной стороной ладони проводит по лбу. — Ф-фу!

— Только это не мой халат, — торопливо говорит Окунь, — я отлично помню — мой был без карманов.

— Ваш, не ваш, какая разница? — Рыбаш швыряет пеан в общую кучу и с откровенным облегчением потягивается. — Главное, нашелся тридцатый, проклятый!.. А не найдись — пришлось бы сейчас тащить того беднягу на рентген.

— Все хорошо, что хорошо кончается! — глубокомысленно изрекает Окунь, считая за благо воспользоваться случаем и не углублять конфликтов.

Румяная Шура чуть не нарушает неустойчивое равновесие.

— А халат-то как раз Егора Ивановича, — сердито сверкнув глазами, сообщает она, — я же им подавала…

— Шура! — прикрикивает Гурьева. — Что за посторонние разговоры! Иди считать пеаны.

— Еще раз считать? — шумно изумляется Окунь.

Марья Александровна отвечает обычным бесцветным голосом:

— Я должна своими глазами видеть все тридцать вместе.

Она опять стоит спиной к врачам. Спина эта узенькая, почти детская. Тихо и равномерно звякают пеаны, которые Гурьева пересчитывает теперь уже вдвоем с Шурой. Всех охватывает мирное, благодушное настроение. Окуню хочется закрепить это чувство взаимного дружелюбия, возникшее после пережитого вместе волнения.