Чтение онлайн

Оно не столько соединяет Архимеда с гениальностью, сколько нас с далеким Архимедом. Разгадывая головоломку или отыскивая причину поломки автомобиля, каждый из нас способен в какой-то момент прокричать «Эврика!», словно петух из курятника. Тысячи маленьких «эврик» наполняют кудахтаньем весь мир, указывая — как красная лампочка на присутствие святых мощей, — что здесь бдит наука, что здесь по формуле Пикассо (ошибочно приписанной науке) «я не ищу, я нахожу». Единственным словом «эврика», как шапкой-невидимкой, покрывается вся сложность современной научно-технической индустрии. В то время как ее продукты от настольных компьтеров до факсов становятся все более и более просты в эксплуатации, принципы их работы становятся все менее и менее доступны для понимания. Пропасть, лежащая между нами и наукой, расширяется, но «Эврика!» ободряет. Облик ученого-одиночки, этот последний знак минувшей эпохи, говорит нам о времени, в которое так хочется верить, что даже самые ревностные служители technoscience, приверженцы правила «всё, что возможно, должно быть реализовано» отрекаются от своего критического подхода. Вслед за хранителями атомного сераля они готовы уверовать в итальянского изобретателя, самоучку и одиночку, создавшего машину, которая показывала самолетам, как правильно дышать бензином.

Вторая история — второй урок. «Эврика!» — это исходный вариант восклицания «Черт возьми, ну конечно же!», продержавшийся более двух с третью тысячелетий, потому что во всей его простоте и наготе явлено типичное представление о научном открытии: за вспышкой интуиции следует приступ радости. Приступ настолько всепоглощающий, что испытавший его способен, забыв обо всем, выскочить нагишом из своей лаборатории — так, словно плата за доступ к знаниям подразумевает отречение от тела. Образ этот остался незыблем: прикованный к креслу-каталке прогрессирующим атрофическим склерозом, с увечным телом, но живым взглядом ясных глаз — вот хорошо знакомая икона и точный (почти) портрет астрофизика Стивена Хокинга. В Англии его видно повсюду, вплоть до рекламного ролика «квадратной истории телекоммуникации». Во Франции он появляется реже, но все же, после выхода его книги «Краткая история времени», достаточно часто, чтобы знать: он занимает кафедру Ньютона в Кембриджском университете и изучает черные дыры. Не сыскать лучшего олицетворения мифической идеи дани, требуемой познанием и влекущей за собой безмерное почтение к тому, кто ее заплатил.

Почтение, в котором страх смешивается с восхищением, потому что наследие Архимеда обширно, в нем до нас дошел и вызывающий довольно бурные эмоции образ ученого. Крещендо апокрифических историй подводит к естественной кульминации — осаде Сиракуз. К 214 году до н. э. сицилийскую автономию, последний оплот греческой независимости, осаждали легионы консула Марцелла. Город поддержал Карфаген против Рима и теперь должен был поплатиться свободой. Осада длилась тринадцать месяцев, в течение которых, как рассказывают Плутарх, Полибий и Тит Ливий, успешно отражать атаки римлян позволяли остроумные машины, придуманные Архимедом: катапульты, швыряющие огромные каменные глыбы в корабли, метательные снаряды, посылающие копья на небольшие расстояния, железные когти, хватающие приближающиеся суда, и, наконец, знаменитые зажигательные зеркала, от которых воспламенялись паруса и обшивки галер. Если исключить последнее, технически сложно реализуемое в то время (даже инженеры проекта «звездных войн» экс-президента США Рейгана понимали, что направить луч, отраженный зеркалом, на движущуюся мишень — задача далеко не тривиальная), то в остальном Архимеду, видимо, удалось поставить свои таланты на службу родному городу. Сначала укреплением городских стен и крепости Эвриалы, а потом усовершенствованием боевых машин, бывших уже в употреблении в Средиземноморье на протяжении века. Но осада завершилась взятием города из-за предательства некоторых осажденных, открывших проход армии Марцелла осенью 212 года до н. э. Тогда-то Архимед, по сведениям Плутарха, и был заколот римским солдатом, которому запретил прикасаться к фигурам, нарисованным на песке его абака…

Такова легенда. В действительности же падение Сиракуз, самой могущественной из укрепленных коммун Средиземноморского бассейна, было вызвано скорее внутренними раздорами меежду сторонниками Рима и Карфагена, чем случайным предательством. Захватчики оказались на редкость буйными: римский сенат даже откажет потом в триумфе Марцеллу, проявлявшему больше заинтересованности в богатствах города, чем в судьбе какого-то математика, о существовании которого, вероятно, даже не подозревал [4] .

«Рассказ Плутарха, — пишет историк Мишель Отье в книге „Начала истории науки“, — создал канон образа ученого». Канон — это еще слабо сказано, потому что Архимед соглашается по просьбе монарха спустить с цепи могущество науки. Ему самому от этого ни холодно, ни жарко. Если верить Плутарху, «гонка вооружений» была ему совершенно безразлична, так же как и судьба города. Различные версии обстоятельств гибели Архимеда свидетельствуют, что его заботило лишь одно — его идеи. Конечно, он не бессмертен, но ему удалось сдержать на время натиск римской армии. Только предательство могло его победить, только невежество — убить.

Третья история — третий урок: безоглядно преданный поиску истины, ученый не заботится о морали. Он выше схватки, в известном смысле за пределами добра и зла. Все та же идея, что истина, особенно научная, не зависит от людей: «Наука не имеет морали. Природе не известны законы этики». Эти озадачивающие слова Питера Дюсберга, члена Американской академии наук, произносились, наверное, с невинным пылом, но они прекрасно очерчивают физиономию архетипеического ученого. Последний, как всякий мифический образ, предполагает и свою противоположность — ученого, озабоченного благосостоянием человечества. Пастер против Архимеда: старый спор о цели и средствах науки нескончаем.

Три истории, три урока и одна-единственная идея: наука — озаряет ли она ученого, или он дает ей волю — подобна молнии. Вот почему наш самый древний герой науки зовется Архимедом, а не Евклидом или Пифагором — им не досталось и сотой доли его известности, хотя они не менее достойны почета. Но в этой растянутой на века галерее портрет Архимеда объединил все компонентры, позволяющие восславить науку во всей ее мощи.

Если верить еженедельнику «Тайм», хозяина вселенной зовут Билл Гейтс и солнце никогда не заходит над его цифровой империей. За несколько миллионов долларов король программирования обзавелся символом: записной книжкой Учителя. Именно так, с заглавной буквы, разумеется. Человек, написавший «Джоконду», острым взором проник далеко за горизонт своего века, чтобы показать современникам эскизы машин, которым суждено будет стать реальностью только через пять столетий. Леонардо да Винчи (1452–1519), несравненный художник, дерзкий скульптор, гениальный изобретатель, даровитый инженер, один из самых примечательных сынов человечества — l'Uomo universale [5] .

Это тот минимум, который помнит каждый, даже если забудет обо всем остальном. Даже тот, для кого Максвелл — это марка кофе, а Гей-Люссак — гомосексуалист-англофил, знает и признает Леонардо да Винчи как изобретателя par excellence. Но действительно ли с натуры выполнен этот портрет? Он, пожалуй, не столько ошибочен, сколько немного преувеличен. Был ли Леонардо гениален? Вне всякого сомнения. Был ли он универсален? Скажем так: он был человеком искусства. У него на родине, во Флоренции, художники и каменщики, кузнецы и скульпторы, инженеры и ювелиры — все они относились к одному и тому же цеху: к гильдии искусств.

Разница между искусным художником и искусным ремесленником не существовала в те времена, и Леонардо да Винчи вполне может считаться и тем и другим. И вторым в большей степени, чем первым, поскольку техника была самой большой страстью для того, кто носил титул Ingeniarius et Pictor [6] при миланском дворе Лодовико Моро, l'Architecto ed Engegnero generale [7] при флорентийском дворе Чезаре Борджа, Peintre et Ing'enieur ordinaire [8] при дворе Людовика XII. Потому что создатель «Моны Лизы» редко брался за кисть: до нас дошло не более дюжины картин, авторство которых не вызывает сомнения. Даже его современники не уставали удивляться: как столь выдающийся талант может быть таким скупым?

Просто дело его жизни заключалось в другом. В математике, перед которой он благоговел, но к которой не имел склонности, в механике, где его никто не мог превзойти, если дело касалось задачи, имеющей непосредственный практический выход, в анатомии, где острота его взгляда и точность его рисунка творили чудеса, в технике, где ярче всего проявились его любопытство, его воображение, его вкус к грандиозным проектам и машинам, которые он мог до бесконечности совершенствовать: от военных укреплений Пьомбино до каналов Романьи, от ломбардских мельниц до ткацких станков, от замысла паровой турбины до чертежа ружья, заряжающегося со стороны дула, — аппетит Леонардо к подобным проектам был неутолим.