Чтение онлайн

Однако ни сама Мэри, ни ее муж, ни Байрон не могли представить себе подобных ужасов. Если «Франкенштейн» — пророчество, то совсем иного рода: чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить о судьбе его «создателей», об истории, перипетии которой несравнимо богаче и удивительнее представленных в романе. Убежденный идеалист, Перси Шелли был молодым бунтарем, и его не смогли обуздать ни в Итоне, ни в Оксфорде. За невоздержанность и атеизм его исключили из университета, от него отрекся, лишив его титула, отец; в семнадцать лет он похитил юную Гарриет Вестбрук, на которой женился в Шотландии и которая родила ему ребенка в Ирландии.

Быстро устав от нее, он влюбился (взаимно) в прекрасную Мэри Годвин «с ореховыми глазами», пятнадцатилетнюю дочь одного из своих интеллектуальных наставников — революционного теоретика Уильяма Годвина и знаменитой феминистки Мэри Уоллстонкрафт. Совершив новое похищение в четыре часа пополуночи, он пустился в долгое тяжелое путешествие по Франции (раздираемой войной), Швейцарии, Германии и Голландии с Мэри и ее сестрой Клэр. Мэри потеряла своего первого ребенка, Клэр влюбилась в великого Байрона, обвиняемого в кровосмесительстве, и все четверо отправились искать убежища в Швейцарию. Тем временем жертвами разрушительного обаяния Шелли пали еще одна сестра Мэри, покончившая с собой, и Гарриет, найденная утонувшей. Между тем дьявольское трио продолжало свой поиск утопии со все большим неистовством — от Венеции, где умерла дочь Клэр и Байрона, к Риму, где погиб второй ребенок Мэри, а потом назад в Тоскану, где тело Шелли, выброшенное на берег во время одной из тех непредсказуемых бурь, которыми славится Средиземноморье, было сожжено в присутствии Байрона и Мэри. Эта церемония потрясла не только ее непосредственных участников, но и тех, кому довелось читать о ней в «Беседах с лордом Байроном», написанных очевидцем Томасом Медвином. В авторском экземпляре, хранящемся в Италии, напротив пассажа, описывающего потрясение друзей, когда они следили за полетом кулика, который — словно феникс греческих преданий, кружащийся над телами павших, — описывал круги над костром, какой-то итальянский читатель на полях оставил помету: «Era il demonio!» [19]

Самоубийства, мертвые дети, побеги, ритуальные сожжения… Мэри предвидела все это в своем удивительном романе, но осуждает она не науку, а социальное равнодушие, подавившее в конце концов футуристическое микросообщество, создать которое она пыталась вместе с Шелли и Байроном. В самом деле, необычайная любовь Мэри и Перси Шелли включала в себя многие поступки, которые непременно осуждались моралью, равно как и «строгий адюльтер» Байрона, последовательно практиковавшийся им в отношениях с итальянскими графинями. Во всяком случае, биографическая интерпретация привлекательна своей простотой: обаятельный и гениальный Виктор Франкенштейн — не кто иной, как сам божественный поэт Шелли; монстр — это дьявольский дуэт, образованный им с Байроном («Когда Байрон говорит, а Шелли не отвечает, — писала Мэри, — это похоже на гром без дождя»), единственный порок которого — желание ввести в социальную практику незрелые революционные теории. Мэри же написала немного романизированную автобиографию под названием «Франкенштейн», правдиво повествующую о чудовищной драме, которую только она была в состоянии предчувствовать и запечатлеть. Вернувшись в Женеву в 1840 году, она отметила в своем дневнике: «С тех пор вся моя жизнь превратилась в ирреальную фантасмагорию. Реальностью были тени, собиравшиеся вокруг этой декорации…» Странная алхимия, превратившая имя «Франкенштейн» в обозначение монстра, а не его создателя, также легко объясняется: эти двое представляют собой одну и ту же личность, что так хорошо понял полвека спустя Стивенсон в своем «Докторе Джекиле и мистере Хайде». Что же до опасного поиска, который привел к гибели Байрона и Шелли, то у него нет сегодня — когда никто почти уже не ценит достоинства поэзии и не доверяет социальным утопиям — другого воплощения, кроме науки, неумолимо движущейся от фантастических успехов к убийственной катастрофе, к полному самоуничтожению.

В относительной дремоте XIX века, благословенной эпохи триумфального сциентизма, Франкенштейн будто случайно покинул свою лабораторию, чтобы выбрать момент между двумя мировыми войнами для вторжения в кинозалы, в то самое время, когда подлинные монстры, порожденные научным прогрессом, только начинали показывать свое истинное лицо… И если химическое оружие стало результатом исследования, имевшего самые человеколюбивые цели, а атомная бомба появилась как продукт бесстрастного изучения строения вещества, то за уродливой маской монстра можно увидеть прелестное лицо юной девушки с ореховыми глазами. Эта навязчивая двойственность красавицы и чудовища, юной девы и оживленного трупа не перестает тревожить наши самые потаенные струны.

Миф ненасытен, его аппетиты разнообразны. Не удовлетворенный проглоченными ваннами, яблоками и даже математическими формулами. он иногда начинает питаться пустотой, отсутствием или утратой. Знаменитое звено, все так же отсутствующее сегодня, как и в 1860 году, неизменно продолжает будить страсти.

Дарвин долго — более двадцати лет — колебался, прежде чем решился на публикацию своего труда «Происхождение видов», положившего начало эволюционной теории. Его можно понять: не много было научных теорий, получивших столь значительный резонанс. И если Лаплас не нуждался в гипотезе Бога при создании системы мира, то Дарвин поступил еще лучше (или хуже?), показав бесполезность Создателя. По словам доктора Фрейда, также прославившегося на ниве скандальных теорий, Коперник лишил человека привилегии находиться в центре Вселенной, а Дарвин — привилегии быть объектом специального акта творения. Еще более редки столь тонкие научные теории. Прежде всего речь идет не об одной теории, а о целом комплексе самосогласованных утверждений различной природы: от естественного отбора до градуализма (последовательного постепенного изменения данной популяции) и вывода о наличии единого для всех существующих видов общего предка. В этом комплексе — непомерно объемном — некоторые идеи недвусмысленно вступали в противоречие с общепринятой идеологией. Кроме подчеркнутого отсутствия в «Происхождении видов» Божественного творения, внимание публики не мог не привлечь предполагаемый постепенный переход от орангутанга к человеку (белому!) как «господствующей расе». Эволюционная идея, конечно, уже носилась в воздухе, но подобное смешение жанров и видов казалось абсолютно неприемлемым.

С 1799 года Чарльз Уайт тоже предлагал теорию постепенной эволюции, окрещенную «великой цепью существ», — она позволяла пройти от чайки до человекообразной обезьяны и от «негра» или «американского дикаря» до европейца, только ее никак не удавалось протянуть от обезьяны до человека. Размещение этого последнего среди лишенных души животных казалось одновременно кощунственным и противоречащим самой дорогой для людей XIX века идее — идее прогресса. Такое положение дел быстро подорвало доверие к новым радикальным концепциям, повернув их так, чтобы их слабости проявились наиболее ясно. В самом деле, если эволюция в том смысле, какой ей придал Дарвин, очевидно наблюдаема внутри отдельного вида к другому совсем не так просто. Если человек произошел от обезьяны и если эволюция непрерывна, то где же тогда обезьяны, почти ставшие людьми, и люди, почти не переставшие быть обезьянами? — без конца вопрошали противники Дарвина. И Дарвину приходилось лавировать, признавая, что «отчетливое различие конкретных форм живого и отсутствие бесконечного числа промежуточных звеньев, соединяющих их, представляет собой очевидную сложность».

Он постоянно подчеркивал, что нам известна лишь бесконечно малая часть существующих ископаемых останков, однако этот аргумент ни в коей мере не мог удовлетворить его оппонентов, несмотря на свою справедливость. Сторонники современной синтетической теории эволюции утверждают, что наиболее значительные эволюционные скачки должны появляться в лоне сокращающейся популяции благодаря быстрому эволюционному изменению, что еще больше снижает вероятность обнаружения таких останков. И все же даже в эпоху палеонтологических находок по-прежнему отсутствует звено. соединяющее человека с обезьяной или барана со страусом, а разрывы, которые, казалось бы, должны уменьшаться, заметно увеличились.

Дарвин предположил существование трехпалой лошади, названной гиппарионом, которая могла бы стать вполне подходящим предком нашим лошадям, зеглодона, занимающего промежуточное положение между хищниками и китообразными, археоптерикса, являющегося рептилией в той же мере, что и птицей, но только последний из перечисленных в какой-то мере заинтересовал палеонтологов. По всей видимости, благопристойная непрерывность, предложенная Дарвином, хромала на все свои ноги. Сегодня ее отвергают преимущественно катастрофисты (сторонники эволюционных скачков) и сторонники «прерывистого равновесия» (внезапного изобилия видов, которые затем быстро вымирают), утверждающие, что нет никаких отсутствующих звеньев — напротив, их даже избыток, Какие виды может соединять, например, такое «звено», как утконос? Или гигантский червь Riftia, у которого отсутствует не только рот, но вообще вся пищеварительная система и который содержит свое двухметровое тело на трехкилометровой глубине? А что вы скажете о дюжине поразительных животных (одно из них называется Hallucigenia), обнаруженных в сланцах Бургесса в Британской Колумбии? Заваленные бесчисленным множеством звеньев, палеонтологи соглашаются сегодня, что не существует единой цепи, состоящей из более или менее равных элементов и соединяюей человека с улиткой, а виды размножаются наподобие неровно растущего кустарника. непредсказуемо и вслепую подстригаемого массовыми вымираниями.

Замена единой цепи живых существ — вполне типичной для механицизма конца XIX века — более экологически корректной метафорой разрастающегося кустарника, отнюдь не случайна. В действительности отсутствующее звено служит символом определенной эпохи в истории определенного общества, а именно — викторианской Англии, где совершенно непереносимой казалась мысль, что все благородные лорды. так лелеющие свои генеалогические древа, должны начинать их от тех же самых предков, что дали жизнь ничтожным ворчестерским крестьянам, не заботящимся ни о чем, кроме своих яблонь, а то и вовсе от африканских диккарей, карабкающихся по деревьям. Поиск утраченного звена становился делом чести… с заранее предрешенным исходом. Ведь предок человека, если он существовал. не мог быть никем иным, кроме грубого монстра, напрочь лишенного всех тех душевных тонкостей, которые так нам свойственны. Под поиск общего предка маскировался на самом деле поиск доказательства того, что человек никоим образом не мог произойти от животных. Это звено обречено было остаться недостающим, так как иначе грозила радикальная ревизия очевидного: на верхней ступени лестницы живых существ установлен трон для Homo Sapiens, помещенный туда (не очень понятно как) Богом, не перестающим с тех пор кусать себе локти.

Но вся эта лестница чуть было не рухнула в 1912 году, когда двое палеонтологов. Чарльз Доусон и Пьер Тейяр де Шарден, обнаружили в одном карьере графства Сассекс, в Пилтдауне, череп и челюсть, имевшие весьма обезьяний вид. К счастью, череп (человеческий) датировался Средними веками, а челюсть с заботливо подпиленными зубами была позаимствована у орангутанга. А вот еще один случай фальсификации: удивительный целакант, выловленный у берегов Коморских островов в 1938 году, с лапами-ластами и внутренними ноздрями, тут же возродил старый миф. По удачному совпадению, пока еще живущее ископаемое (вряд ли надолго — их осталось не более двух сотен) снова оказалось тупиковой эволюционной ветвью. Но миф об утерянном звене тем не менее продолжает жить, и каждое открытие какого-нибудь неизвестного зуба, жвалы или присущей гоминидам коленной чашечки оживляет споры по исходному вопросу: новое ископаемое — это прямой предок или побочная ветвь нашего генеалогического древа?

В конце концов, настоящие утерянные звенья находятся, по всей видимости, исключительно в художественной литературе: в романе «Затерянный мир» Конан Дойла, в повести «Остров доктора Моро» Герберта Уэллса или в истории доктора Джекила Роберта Стивенсона. Покинув сферу науки, недостающее звено превратилось в ценный драматический инструмент — при замене поисков начала на поиски виновного. А один из историков утраченного звена британец Джилиен Бир даже намекает, что, возможно, именно оно дало жизнь жанру полицейсокго романа. Ну а что же миф? Вы не там его ищете, отвечают антиэволюционисты, изо всех сил обеспечивающие ему процветание, утверждая, что сама теория эволюции мифологична. Автсралийский генетик Майкл Дентон писал: