Чтение онлайн

Любопытное замечание в устах генетика. Уж ему-то следовало бы знать, что величайшим космологическим мифом конца XX века стала… генетика. Только от звена мы теперь перешли к длинной цепи аминокислотных оснований генома, свернутой в сердце каждой нашей клеточки; порядок этих оснований в цепи, как нам говорят, таит в себе все секреты живого. И все же, не в обиду истово верящим во всесилие ДНК микробиологам будь сказано, идея, что расшифровка последовательности человеческого генома, его раскодирование ген за геном (звено за звеном?) раскроет нам все, что мы хотим знать о своем происхождении, столь же наивна, как и гипотеза Чарльза Уайта. Во всяком случае, ее, похоже, постигла та же участь, поскольку она уже используется в качестве драматического инструмента — причем не без успеха, как можно судить по фильму «Парк юрского периода». Заметим, однако, что его автор Майкл Кричтон предпочел воскрешать динозавров, а вовсе не нашего прямого дедушку австралопитека и его дульсинею Люси. Конечно, скрепя сердце большинство из нас признают свою связь с миром животных, но наше общее нежелание представить себе «Парк эпохи плиоцена», населенного гоминидами, доказывает, что проблема утраченного звена еще далека от разрешения.

Каков физико-химический состав ада? Журнал L'Ami du clerg'e, основанный ради борьбы с франкмасонством, ответил на этот животрепещущий вопрос, заданный в 1902 году неким кюре, с изрядной долей раздражения: «Должен быть соответствующий закон, но Господь не открыл его нам, так как вообще не имеет обыкновения открывать нам научные формулы, совершенно бесполезные для правильного поведения».

В начале XX века даже ад не освобождался от общего требования, составлявшего стержень современной науки: должны быть законы природы. И в тот момент, когда обеспокоенный кюре задавал свой вопрос. все эти законы казались уже сформулированными, за исключением разве что некоторых частностей. Тогда почти никто еще не знал, что Макс Планк, хотя и не без колебаний, уже погнал квантового зайца, введя прерывность в самое сердце материи [20] . Напротив, тогда верили, как верил профессор Филипп фон Йолли, лекции которого Планк слушал в университете Мюнхена и которыйотговаривал своего ученика начинать научную карьеру, что термодинамика ставит заключительную точку в теоретической физике и что мир отныне лишен тайн. От движения планет и до электромагнитных волн — все явления объясняются законами Ньютона и уравнениями Максвелла.

И те и другие как будто предполагают, что во Вселенной царит детерминизм — гигантские часы, в которых каждое действие механически привязано к какой-то причине. В «Философском эссе об основании вероятностей», вышедшем в 1814 году, маркиз Пьер Симон де Лаплас предоставил своим современникам апологию, долго еще служившую иллюстрацией науки XIX века. Там он показывал, как ум, обладающий знанием положения и скорости каждой материальной точки во Вселенной, мог бы восстановить прошлое и точно рассчитать будущее. В ньютоновской механике прошлое и будущее практически эквивалентны, поскольку все ее уравнения инвариантны относительно замены направления времени.

А каково же тут место Бога? Наполеону, спросившему, почему он не упоминает Божественного Создателя в своем «Изложении системы мира», Лаплас гордо ответил: «Сир, я не нуждался в этой гипотезе». Ему можно возразить, как это сделал Гастон Башляр, что «гипотеза о существовании математика, обладающего формулой, позволяющей вычислить как прошлое, так и будущее всякого движения, эквивалентна гипотезе Бога». С той лишь разницей, что упомянутый им «ум» вскоре нарекут «демоном Лапласа», так как идея абсолютного знания отдает змием за сотню яблонь. На жалобу Фауста Гёте «Ах, если бы я мог знать все, что природа прячет…» маркиз (к слову сказать, современник великого поэта) без колебаний заявляет, что в принципе это возможно. Только нужно иметь знакомого демона (с этим у Фауста все было в порядке), а кроме того — и это главное — согласиться, что при наличии формулы, которая позволяет рассчитать движение каждого атома, из нее можно вывести все остальное, потому что всякая сложная система сводится к простой сумме простых систем.

Конечно, все это слдишком иллюзорно. В астрономии не удается получить точное решение, если только речь не идет о двух взаимодействующих звездах. Вдобавок всякий современный математик может без труда показать, что детерминизм и обратимость в динамике сохраняются только в самых простых случаях. Наконец, Илья Пригожин и Изабель Стенгерс пишут в своей книге «Новый альянс»:

Но в XIX веке (а мы увидим, что и в наши дни демоны неистощимы на подвохи) идея лапласовского детерминизма носилась в воздухе: хорошее уравнение куда ценнее магического кристалла.

Именно в таком контексте в торжествующей физике эпохи возник второй демон. Коробочка, из которой он выпрыгнул, была изготовлена Карно, Клаузиусом, Майером и некоторыми другими — речь идет о термодинамике. Ее второе начало, в частности, утверждает, что всякая работа сопровождается рассеянием энергии. Такой ее деградации и превращению в тепло соответствует рост энтропии, то есть беспорядка в системе: примененное к Вселенной в целом второе начало предполагает неизбежность «тепловой» смерти, когда вся механическая энергия рассеется в виде тепла. Поначалу казалось, что термодинамика полностью согласуется с идеей детерминизма, ибо будущее всей Вселенной предопределено. Но как же согласовать обратимость уравнений ньютоновской механики с термодинамической необратимостью? С одной стороны, необратимость как будто бы полностью соответствует нашему повседневному опыту: эмбрион развивается в младенца, младенец превращается во взрослого человека — и никогда наоборот… Но с другой стороны, биологическая необратимость явно противоречит второму началу термодинамики. требующему возрастания беспорядка в системе, так как организмы, эволюционируя, не становятся со временем менее развитыми. Этот парадокс времени — объясняемый тем. что живые существа не являются «изолированными системами» и поэтому к ним второе начало неприменимо, — привлекал некоторых мечтателей от физики. Джеймс Клерк Максвелл, основатель электродинамики, пытался найти способ показать несостоятельность второго начала. Он представил себе камеру, разделенную на две части перегородкой и заполненную газом из моекул, имеющих различные скорости, а у отверстия в перегородке — демона (лорд Кельвин решил демонизировать невинное существо, придуманное Максвеллом), играющего в швейцара и услужливо открывающего клапан в отверстии при виде молекулы со скоростью выше средней, чтобы она смогла проскочить из правой части в левую. Медленные молекулы остаются в правой части. В конце концов, как объяснял Максвелл, газ в левой части будет становиться все более и более горячим (состоящим из быстрых молекул), а в правой — все более и более холодным (состоящим из медленных молекул), вопреки второму началу термодинамики. А все благодаря «уму маленького наблюдательного существа».

Много позже, на конференции «Наука и свобода суждений» Максвелл заявит выпускникам Кембриджа, что только динамические объяснения полностью детерминированы. И придется ждать физиков Лео Сциларда и Леона Брилльюэна, чтобы они разрешили в 1950 году парадокс Максвелла: накопление информации, по словам Брилльюэна, эквивалентно расходованию энергии. Поэтому накопление знаний демоном Максвелла влечет также возрастание энтропии. «Демон состарился, пора отправлять его на пенсию», — иронично завершил Брилльюэн свое рассуждение. И все же демон, несмотря на почти полную дисквалификацию, остается покана своем посту. Пристрастие к мифу об объяснимости Вселенной простыми универсальными законами, допускающими математическую формулировку, — болезнь с рецидивами, а вместе с ними возвращается вера в то, что вот-вот ученые смогут построить оончательную теорию. «Потребуется несколько лет, — говорил Френсис Бэкон около 1600 года, — чтобы окончательно разоблачить все тайны природы». Эхом на эти слова откликнулся астрофизик Стивен Хокинг в 1980 году, когда, заступая на кафедру, возглавляемую некогда Ньютоном, дал своей инаугурационной лекции такое заглавие: «Виден ли конец теоретической физики?» Подразумеваемое здесь утверждение умышленно провокационно, но оно верно отражает важную часть воображаемого мира науки. И нашего демона, если у кого есть желание его поискать, несложно обнаружить в добром здравии, поселившимся в молекулярной биологии и генетике. Ему даже оказана честь быть упомянутым в названии одной из глав знаменитой книги Жака Моно «Случай и необходимость», и он всегда при деле у тех, кто привержен идее биологического детерминизма. В середине 1970-х годов Е. О. Уилсон, специалист по муравьям, написал толстый кирпич, озаглавленный «Социобиология», где, тщательно проанализировав сообщества насекомых, он переходит, в самом конце книги, к далеко идущим аналогиям, имеющим уже отношение к людям. Волей-неволей он открыл лазейку для самых разных «социобиологов». строящих свои теории вокруг простой идеи: общество — следовательно, гены определяют общество. Эта идея, очевидно, пользуется большой популярностью в Соединенных Штатах — иначе почему там верят группам ученых, которые напряженно ищут гены, ответственные за склонность к насилию, гомосексуализму или интеллектуальной деятельности? Хотя гены, несомненно, играют свою роль в формировании поведения, поведение ни в коем случае не может сводиться лишь к выражению гена.

Внезапно наши демоны, напоминая скорее персонажей мультфильмо Тэкса Эйвери, стали обнаруживать фаустовский энтузиазм по отношению к науке. Об этих демонах, а значит, и об ученых вполне можно сказать словами Мефистофеля: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо…» Они всегда терпят крах в поисках окончательного закона, зато обречены на успех во все новых и новых открытиях.

«Пятьдесят лет назад, — писал Леон Блуа около 1901 года, — не зная о мрачном Средневековье, невозможно было сдать необходимые экзамены. Юный буржуа, который усомнился бы в непроглядности этого мрака, не смог бы даже жениться». Сегодня уже объявлено «новое Средневековье». Студент Национальной административной школы при малейших подозрениях, что он сомневается в этой перспективе, был бы, вероятно, подвергнут длительному опросу с пристрастием. В своей книге с эпонимическим заглавием Ален Менк утверждает, что с Божьей помощью и при поддержке соседей человек Средневековья был готов встретиться лицом к лицу с миром, не уповая на прогресс. Идеалы, по его мнению, заменили в XX веке миф о прогрессе и связанном с ним «новом времени». Агония этого мифа, утверждает Менк, возвращает нас к новому Средневековью.

Идет ли речь о пророчестве или о констатации? Умберто Эко поставил такой вопрос в статье для журнала «Эспрессо» за 1972 год, посвященной этой бурно обсуждавшейся тогда теме. Вредние века, напоминал Эко, состоят из двух существенно различающихся исторических периодов: первый — от распада Римской империи до 1000 года — был полон культурного шока и кризисов, этим распадом вызванных; второй — после 1000 года — завершился появлением итальянских гуманиство. Многие историки считают, что на указанные два периода приходятся три возрождения: первое — каролингское, второе — возрождение XI века и, наконец, третье — просто Возрождение, с большой буквы. Совершенно очевидно, продолжает Эко, что сравнивать конкретный исторический момент (сегодняшний день) с отрезком времени более чем в тысячу лет — дело неблагодарное.

К тому же Средние века были вовсе не чужды идее прогресса, связанного с надеждой на золотой век, на второе пришествие Христа и с ощущением постоянного духовного совершенствования. От греко-иудейского первоисточника эта идея передалась христианству, с одной стооны, через мессианизм, а с другой — через построение познания; время у святого Августина линейно, и человечество его «града Божия» последовательно воспитывалось на протяжении веков. Когда восемью столетиями позже в свою очередь раздался голос Бернара Шартрского, в нем явственно прозвучала вера в человеческий прогресс: «Мы карлики, взобравшиеся на плечи исполинов. Мы видим намного дальше, чем они, вовсе не потому, что обладаем более острым зрением или более высоким ростом, а потому, что они возносят нас на свою гиантскую высоту». Этот знаменитый образ (принятый, в свою очередь, и Исааком Ньютоном) выражает, согласно историку Жаку Ле Гоффу, «ощущение прогресса культуры. Или просто — прогресса истории».

В занимающем нас вопросе «прекращается ли прогресс?» подразумеваемый ссылкой на Средние века контрпример представляется чем-то большим, нежели простая игра ума. Он причастен к мифу, поскольку темные века противопоставляются просвещенным. Мировой хаос отступает под натиском неумолимого прогресса, давая дорогу новому гармоничному порядку. Идея прогресса, резюмирующего прошлое и предрекающего будущее [21] , покоится на таком видении истории, согласно которому общество медленно, но уверенно и неотвратимо движется в желательном направлении.