Чтение онлайн

Он черпал вдохновение повсюду: в мастерской, где отливают колокола, у часовщиков или у соседей-стеклодувов; а также — и в не меньшей степени — в дневниках путешественников, которые то находили ветряные мельницы где-то там, то встречали диски для полировки зеркал где-то тут, и в сочинениях средневековых ученых, откуда он узнавал о принципах оптики или о цепной передаче. Одним словом, весь этот цветник идей и способов их реализации он бережно сохранял в своих записных книжках. Но анализ содержания этих книжек, по замечанию историка математики Чарльза Трусделла, показывает: Леонардо обладал несравненной интуицией, однако же «ему невозможно приписать никакого важного научного открытия». Еще один комментатор его творчества — Филиппо Арреди скажет, что его гений «более очевиден в наблюдении, нежели в синтезе; в интуиции, но не в дедукции». В технической сфере Леонардо часто возвращался к идеям своих предшественников [9] , Такколы или Франческо ди Джорджи, иногда несколько их улучшая. Но если говорить о его культуре, то она была далека, очень далека от той, что требовалась «универсальному человеку» по гуманистическим нормам того времени: для этого он недостаточно свободно говорил по-латыни, плохо знал античных философов и слишком поздно взялся за геометрию. Принимая во внимание все эти обстоятельства, пишет историк Карло Макканьи, он был «человеком средней образованности, то есть находился примерно посередине между эрудитом и невеждой».

Но — взаймы дают только богатым. Когда его разрозненные записные книжки стали находить в XIX веке как фрагменты головоломки, экзальтированная публика начала лелеять мечту. Мечту, которую рождает этот выполненный сангиной автопортрет из Турина, датированный 1512 годом. С пышной бородой и длинными волосами, несмотря на то что к этому времени он был уже лыс, а подобная шевелюра вышла из моды, Леонардо предстает носителем атрибутов, в большей степени подобающих магу, чем мудрецу.

Эксгумация волшебных рисунков, бесчисленных эскизов, заметок и черновиков этого притягательного чародея вела к более сильному потрясению художественного и научного мира, чем раскопки Помпеи из-под толщи пепла ста пятьюдесятью годами раньше. Где же те, спрашивали тогда, кто освободил грядущие поколения от власти Церкви и Аристотеля? Где же те, благодаря кому возродились науки и искусства после долгой ночи Средневековья? И вот он! Этого человека, этого непобедимого рыцаря и героя науки наконец-то узнали, обнаружив его в Леонардо, великом художнике и непризнанном мыслителе. Для детализации мифа годилась каждая мелочь. И прежде всего для подкрепления легенды следовало задействовать «Джоконду», загадочно улыбающуюся улыбкой сивиллы. Оттого ли она улыбается, что знает будущее? Ведь о том-то и шла речь: чтобы человек, которого уже, судя по его картинам, признали гениальным художником, мог еще что-то предвидеть про машины будущего, — это кажется немыслимым. Вот что притягивает публику. Художник, изобретатель, скульптор, но главное — чудотворец, прорицатель, превосходящий по силе Нострадамуса, одаренный острым зрением, позволяющим видеть грядущее. О нем говорят, что он обогнал свое время, что он человек, пробудившийся тогда, когда все прочие находились еще во власти сна.

Доказательства? Вот же они, в его записных книжках! Разве он не изобрел танк, летающую машину, геликоптер, парашют, шнекоход, подводную лодку, акваланг? Ему приписывают все на свете и даже больше, нимало не думая о его предшественниках, потому что по определению, в силу акта веры до него царила тьма, — пусть мы и перестали считать Средние века таким уж непроходимым мраком.

Снабженная подобными подпорками, популярность Леонардо да Винчи в XX веке только возрастала. В чинах научных божеств лишь Эйнштейну и Архимеду, хотя и по другим причинам, под силу с ним тягаться. Однако даже эти двое не могут и в малой степени претендовать на сравнимую с ним близость к семейному очагу. Потому что, если в домашней библиотеке есть только одна книга, поминающая идею науки, то эта книга содержит репродукции картин и знаменитых рисунков Леонардо да Винчи.

Именно среди них Ассоциация сезонных рабочих Manpower [10] нашла для себя тотем (символика не оставляет сомнений, что речь идет именно о божестве). Две человеческие фигуры наложены одна на другую: у первой — обнаженной — руки на кресте, а у второй видны только вытянутые и приподнятые вверх руки и широко расставленные ноги. Почему такой выбор? В одном рекламном ролике нам показывают две бригады — черную и белую, которые вместе выполняют некую работу, и мы понимаем, что по-другому ее выполнить было нельзя. В другом ролике перед нами предстает человек, страх которого испаряется, когда он обнаруживает, что незаменимого работника можно заменить. Вот что символизирует Леонардо и вот почему его выбрала Manpower. Леонардо да Винчи мертв, да здравствует Manpower, которая вернулась вовремя, когда все знания доступны человеку. Тот старый мир больше не существует (и не важно, что универсальное всезнание было иллюзией в XVI веке не менее, чем в XX), но его возрождение идет по пути создания «сетевой компетентности». В мире, построенном на гиперспециализации, божественная technoscience нуждается в напоминаниях, что она когда-то была человеческой.

Бернар Палисси (1510–1589) — человек, сжегший свою мебель, чтобы изготовить керамику, — исчез из исторических книг. А ведь без него не обошлось формирование поколений школьников, которым он, как считается, привил склонность ничему не доверять и пытаться все проверить самому. Школьники разрывались между восхищением — еще бы, он посмел сжечь мебель, а им лепят пощечины за малейшую царапину на буфете в столовой — и изумлением: неужели столько усилий потребовалось, чтобы произвести несколько безделушек вроде тех, что в изобилии стоят на каминной полке у бабушки с дедушкой?

За четыре века до этого соседи Палисси задавались тем же вопросом. Если сегодня керамика возвращает себе репутацию авангардного, сверхпроводящего и чреватого «нобелевкой» материала, то в 1550-е на нее смотрели как на вспомогательный вид искусства, ради которого уж точно не стоило приносить в жертву тепло семейного очага. Если взглянуть из XX века, подобный выбор покажется еще более удивительным: в эпоху, когда Амбруаз Паре создавал современную хирургию, а Коперник описывал небесные круги, Палисси усердно мастерил тарелки, украшенные раками и змеями на позолоченной поверхности… Он провел десять лет своей жизни, разбивая терракотовые горшки, покрывая их мудреными смесями олова, сурьмы, осадочного пепла и перигорского камня, конструируя стеклодувные печи, которым скармливал в качестве горючего сначала столбы забора вокруг своего сада, а потом и столы, и дощатый настил с пола.

От одной неудачи к другой, от расплавившегося черепка к разлетевшейся при детях с кормилицей печи, под насмешки соседей и упреки жены Палисси, «вечно обремененный множеством забот», увязал в безнадежном поиске: поиске белой эмали, которую он видел на одном кубке в Фаэнце. Эмали «такой красоты, что с тех пор у меня разлад с собственными мыслями; я принялся искать эмали, как человек, блуждающий впотьмах на ощупь».

Что это — любовь к искусству? Конечно, Палисси был художником, покорителем тьмы, но ему нужно было подыскать себе и новую профессию: «портретистам» и «стекольщикам» в 1540 году уже не платили. Убогой жизни на выручку от продажи цветных стекол и написанных на заказ портретов Палисси предпочел попытку занять вновь открывшуюся нишу: никто во Франции не знал секрета итальянской керамики, и от богатых заказчиков не было отбоя. В самом деле, когда он научился «плавить различные цвета на одном и том же градусе огня» и нашел-таки секрет эмали (отчего испытал такую радость, словно превратился в новое существо), его образ жизни заметно изменился. Коннетабль Монморанси представил его двору, где Палисси назначили «устроителем садовых ваз короля и королевы-матери». Мораль ясна, но сказка на этом и закончилась. Палисси имел неосторожность перейти в протестантство накануне Варфоломеевской ночи. Он спасся благодаря высокому заступничеству, но кончил жизнь в мрачных застенках Бастилии, откуда его не вызволил даже визит короля Генриха III.

Если бы не эта фатальная ошибка, судьба Палисси могла бы служить живым примером того, что будущее за смелыми, что кто ищет — тот найдет (особенно если воспользуется экспериментальным методом) и что для мужественного сердца нет ничего невозможного. Разве не говорил он сам: «Надо быть целеустремленным, проворным, разносторонним и трудолюбивым»? То, что история сохранила лишь самый минимум сведений о нем, по-настоящему несправедливо. Наука Палисси вовсе не сводилась к отысканию секрета производства эмалей, а шла к построению «искусства земли», превращая его в предтечу современных геологии, палеонтологии и химии. В эпоху, когда царило убеждение, что вода попадает в реки из подземных источников, он доказал, основываясь на эксперименте, что ее истинный источник — дожди. Вопреки великому Ньютону, который веком позже будет потеть — хотя и с другими целями и меньшим успехом — у своей печи алхимика, этот знаток по получению зелени из хрома, белизны из олова и красноты из золота, показал, что трансмутация металлов — химера.

За два века до рождения кристаллографии он предложил свою систему классификации кристаллов. Кроме того, он интересовался ископаемыми останками животных и утверждал, что они суть вовсе не следы Всемирного потопа, а «вымершие виды». Его новаторские идеи, рождение которых лишь изредка сопровождалось сожжением полового настила, будут оценены по достоинству: Амбруаз Паре был его внимательным слушателем, когда Палисси читал в Париже публичные лекции на различные темы естественной истории непосредственно перед отправкой в Бастилию. Но всего этого в глазах истории науки недостаточно, чтобы наделить Бернара хоть частью величия Леонардо, не говоря уж о том, чтобы заменить одного другим в качестве прототипа человека Ренессанса. Остается только воспоминание о сожженной мебели, которое передается из поколения в поколение как архетип воздействия науки на общество.

Палисси и в самом деле добывал огонь из всего деревянного; он пожертвовал одним очагом ради другого — того, где пылал огонь науки, — и переводил home sweet home [11] как «эмали, мои дорогие эмали». Вот он, символ не признающей никаких препятствий жажды знаний, самозабвенного поиска, презирающего любые социальные условности. То, что миф о Палисси не вошел в ученые книги, столь же наполнено смыслом, как и сам миф: ныне обществу известно, чего следует ждать от самозабвенного научного поиска. Оно как чумы боится ядерной угрозы и загрязнения грунтовых вод, объявляя их делом сегодняшних Палисси, которых оно старается запереть в лабораториях CNRS [12] , но которым, в случае успеха, готово раздавать медали. Что же до невиданного социального возвышения изобретателя глазури — оно уже не имеет никакого значения в бесклассовом обществе. Миф о Палисси изжит. Он вернулся в исходную точку; в известном смысле можно сказать: пал на собственный пол.