Чтение онлайн

Татьяна Львовна почему-то совсем с этим не согласилась.

28 августа 1908 года было восьмидесятилетие Л. Н. Л. Н. все время перед этим был опасно болен. Он очень страдал от приготовлений и толков об этом юбилее. А тут еще выскочил М. А. Стахович со своей затеей приема каких-то европейских депутатов и всяческого шума. Довели Л. Н. до того, что он в газетах заявил о просьбе своей не устраивать никакого юбилея. Тем не менее Л. Н. все-таки опасался возможности шума и хотел уехать из Ясной в Кочеты (имение Сухотина), но захворал и никуда не уехал. Он лежал неподвижно с поднятыми кверху ногами (под передние ножки кровати были подложены деревянные чурки). У него начинались явления отека легких, и он был близок к смерти. Но дня за три — четыре до 28–го ему стало лучше. А 28–го он сидел уже в передвижном кресле, выписанном из Москвы во время его болезни в Крыму. Я, зная, что Софья Андреевна говорила, что никого не примет в этот день, решил поехать утром и узнать, можно ли будет приехать вечером с женой. Я поехал верхом.

В Ясной было очень оживленно: корреспонденты, фотографы. Со всех сторон снимали виды усадьбы. Был у одного и кинематографический аппарат; он снял Александру Львовну и Варвару Михайловну, едущих по деревне, и Маркиза (собаку Александры Львовны). Александра Львовна ездила на деревню раздавать конфеты, много коробок с которыми были к этому дню с этой целью присланы из Москвы, кажется, фирмою «Жорж Борман». Еще какая-то табачная фабрика с юга России прислала множество коробок с папиросами в очень хорошем большом картонном ящике с надписью золотыми буквами. Л. Н. написал им письмо, в котором благодарил за внимание, но, извиняясь, отослал папиросы назад, так как сам давно не курит, а отдать кому- нибудь не хочет, считая куренье вредным. Он пишет, что оставляет себе ящик и одну коробку папирос, которую Софья Андреевна отвезет в музей, куда она отвозит все, относящееся к его восьмидесятилетию.

Кругом дома и в парке множество народа. Настроение праздничное. Л. Н. чувствует себя недурно. Я привез ему из Москвы механическую чинилку для карандашей. Ему отнесли ее, и он позвал меня к себе. Он встретил меня очень ласково, и слезы были у него на глазах. Я ему показал действие машинки. Она ему была приятна. Он вообще по — детски любит такие вещи. Софья Андреевна была довольно любезна и звала к обеду меня с женой. Л. Н. сняли на балконе несколько раз. Чертков был тоже с аппаратом.

С утра стали получаться сотни телеграмм.

Я позавтракал в Ясной и уехал домой. К обеду мы приехали с женой. Было очень людно; стол стоял во всю комнату «глаголем». Л. Н. попросил, чтобы его привезли в столовую, и обедал со всеми. Его кресло поставили в сторонке у круглого стола, и он там и обедал. За обедом он вынул записную книжку и что-то стал писать.

Потом он сказал мне (я близко сидел);

— Как мне радостно видеть всех вас, — и заплакал.

После обеда Л. Н. отвезли в его комнату. Он сыграл одну- две партии в шахматы, но вышло по жребию играть не мне, а Михаилу Сергеевичу. Л. Н. выиграл и очень торжествовал.

Л. Н. попросил меня сыграть. Я сказал, что и сам хотел, но боялся утомить его. Его опять привезли в залу. Я сыграл три пьесы: два этюда — E-dur и C-moll и что-то еще, чуть ли не вальс As-dur, Шопена.

Л. Н. очень волновался от музыки, и я беспокоился, не повредил ли ему. Скоро после этого он отправился совсем к себе. Я отвозил его и так старался сделать это поаккуратнее, что толкнул его обо все притолки и стулья. Я зашел еще к нему, когда он уже лежал в постели, и он пожал мне руку своей большой сильной, несмотря на болезнь, рукой. У него были слезы на глазах, и он благодарил меня за музыку. Я поцеловал его руку и вышел из комнаты.

29 августа. Л. Н. сказал, что последняя болезнь была ему в высшей степени полезна.

— Я в десять лет не пережил бы всего того, что я пережил за это время.

Софья Андреевна возразила ему:

— Что же хорошего в болезни и что мог ты во время нее пережить?

— Да этого, душа моя, счесть нельзя! Это в хозяйстве какие-нибудь расчеты, две — три тысячи можно сосчитать, а этого учесть никак нельзя.

Софья Николаевна, жена Ильи Львовича, читала вслух статью М. О. Гершензона об Иване Киреевском в «Вестнике Европы». Л. Н. слушал с интересом. О Киреевском Л. Н. сказал:

— Об нем просто можно было сказать, что цель его жизни была — жить в единении с Богом.

На другой день, вспоминая о Киреевском, Л. Н. удивлялся его странному отношению к снам, в которые Киреевский верил и придавал им большое значение.

— Я думаю совершенно обратное, — сказал Л.H., — что во сне духовная жизнь как бы прекращается, не проявляется в человеке.

Киреевского Л. Н. не знал. Он знал и очень ценил Хомякова.

Припоминая славянофилов, Л. Н. назвал Шевырева и Погодина.

— Я знал их хорошо. Это были совсем пустые люди.

Я спросил об Аксаковых. Л. Н. сказал:

— Они совсем не такие значительные, как Хомяков и Киреевские. Их деятельность была направлена на внешнее.

По поводу телеграммы Гауптмана Л. Н. сказал, что из-за своей ослабевшей памяти совсем не помнит его вещей. Вообще же он говорил, что равнодушен к драме.

— Драма — это не чистое искусство. Это смешение литературы с другими способами воздействия. В музыке это еще больше. Опера — совершенно фальшивый род искусства.

По поводу почти двух тысяч полученных телеграмм Л. Н. сказал:

— Я с радостью чувствую, что совершенно потерял способность интересоваться всем этим. Прежде, я помню, испытывал тщеславное чувство, радовался успеху. А теперь, и я думаю, что это не ложная скромность, мне совершенно все равно. Может быть, это оттого, что слишком много испытал успеха. Как сладкое поешь слишком много и пресытишься. Одно только мне радостно: во всех почти письмах, приветствиях, адресах — все одно и то же, это просто стало трюизмом: что я разрушил религиозный обман и открыл путь к исканию истины. Если это правда, то это как раз то, что я и хотел и старался всю жизнь делать, и это мне очень дорого.

Л. Н. опять говорил о своем новом «Круге Чтения», что он стремился в нем к простоте. Особенно в первых четырехпяти изречениях на каждый день. Л. Н. сказал:

— Изложение этих мыслей, ясных детям и народу, в то же время проникнутых величайшей серьезностью, — важный и трудный опыт. У нас установилась какая-то привычка, традиция говорить не просто о серьезных вопросах — совершенно как в письмах: милостивый государь, готовый к услугам, ваш покорный слуга. Очистить изложение, уяснить и упростить мысль — очень трудно. Например, Кант, я его так высоко ценю, изложить его мысли просто и ясно — такая трудная и важная задача.

Я играл. Под конец Л. Н. попросил сыграть прелюдию Шопена.

Я кончил и Л. Н. воскликнул:

— Das ist Musik! («Вот это музыка!» — так говорил какой-то немец — чуть ли не Рудольф, описанный в рассказе «Альберт».)

30 августа. Приехал Николай Николаевич Ге. Они с Сергеем Львовичем опоздали к обеду. Пришли. Л. Н. сидел на кушетке с вытянутой ногой и отдельно обедал. Ге подошел поздороваться. Л. Н. сказал ему:

— Здравствуйте, Колечка, рад вас видеть. Про вас говорят — вы совсем революционером стали. А я вас совсем не боюсь!