Чтение онлайн

— Он и прошлого году говорил точь — в-точь то же самое, и пример приводил тот же самый, почему-то карандаши, что если положить в кучку тысячу карандашей и сто карандашей, то лучше уничтожить сто, чтобы спасти тысячу, а не наоборот! И это же говорят Столыпины: перевешать десятки, сотни и избавить отечество от резни. И как они этого не понимают?! Кто их призвал выбирать — скольких и кого нужно уничтожить? Мое личное дело — знать, что убивать никого не нужно, и поэтому никакого выбора я делать не должен. Но с ними говори, не говори, это все идет мимо.

Горбунов рассказывал, что он говорил с этим студентом и тот сказал, что в жизни не может и не должно быть никаких идеалов. Идеалы если есть, то они берутся из обыденной жизни. Я вспомнил по этому поводу Менгера (австрийского экономиста) и об его «общественном идеале нравственности». Л. Н. сказал:

— Разумеется, общественный идеал есть и может существовать, но только нужно руководящее направление, такое нравственное основание, которое, как говорил Кант, могло бы стать руководством поведения для всех людей.

Вечером я рассматривал фотографии Буллы (петербургский фотограф), и меня очень тронуло, что Л. Н. спрашивал Софью Андреевну, нет ли меня на этих снимках.

Потом Л. Н. рассказывал, что он получил письмо от Великанова, бывшего последователя Л.H., который в прошлом году беспрестанно бомбардировал Л. Н. ругательными письмами за то, что он отрицательно относится к деятельности революционеров. Л. Н. наконец так надоели эти письма, что он перестал их распечатывать, собрал их и просил Горбунова отослать их так нераспечатанными обратно Великанову с просьбой, если можно, больше не писать. Теперь Великанов сообщает, что у него был обыск, найдено кое-что компрометирующее и что сын его, чтобы выручить отца, взял это все на себя, но что нераспечатанные письма его ко Л. Н. попались также в руки полиции и что ему это очень неприятно, и кроме того, письма эти могут служить против него уликой.

Л. Н. говорит, что письмо озлобленное, написанное тоном скрытого упрека.

Л. Н. сказал еще:

— Я теперь читаю мистика Силезиуса, ученика Беме, — превосходную книгу и французский роман Галеви, где описан месье Кардинал, у которого две дочери, и он этих дочерей продает. А он рассказывает это с шутками, остроумием… Мне это отвратительно и ужасно, и я не могу смеяться над этим. Признаюсь, это плохо рекомендует Стаховича. Он дал мне эту книгу и очень хвалил, говоря, что очень остроумно и хорошо написано.

1 сентября. Я играл что-то Шопена. Л. Н. сказал:

— Когда вы играли, я совершенно слился с этой музыкой, как будто это воспоминание о чем-то, — такое чувство, будто я сочинил эту музыку. Ну, сыграем партию. А я было хотел больше не играть: шахматы вызывают недоброе чувство к противнику.

Я расставил шахматы, и мы сели за маленький столик около круглого стола. Л. Н. сказал:

— Что ж, мы поговорим с вами?

— Если позволите.

— Мне жаль, что я так огорчил вас (разговором давеча об уроках). Я знаю, что вы сильны духом, но такая жизнь, как ваша, засоряет духовную жизнь.

Л. Н. спросил меня, почему я так живу, и когда я отчасти объяснил ему, он сказал:

— Я так и думал…

Л. Н. как-то заинтересовался прочесть «Исповедь» Горького. Я ему дал эту вещь — у меня она была. Дня два Л. Н. ахал и ужасался. Он почти всякого, приходившего в эти дни, заставлял наудачу раскрыть страницу и читать, Л. Н. спросил меня:

— Александр Борисович, вы не читали?

— Нет, Лев Николаевич.

— Прочтите, стоит увидать, до чего дошло.

Л. Н. мало читает за последнее время новой литературы, а то бы ему «Исповедь» не показалась такой страшной.

Нынче Л. Н. получил хорошее письмо от француза — ученого, посылающего свою книжку (о Гомере); еще получилось письмо от Леонида Андреева, сообщающего о решении в ознаменование восьмидесятилетия Л. Н. предоставить свой рассказ «О семи повешенных» в общее пользование. Хорошо написанное письмо это очень тронуло Л.H., и он ему сейчас же ответил.

Тульские типографщики, бывшие у Л. Н. 31 августа, выразили желание прийти еще раз и побеседовать со Л. Н. Они оставили Черткову свою прокламацию. Л. Н., прочтя ее, ужаснулся и сказал:

— Мне, собственно, и говорить с ними не о чем — мы с ними говорим на разных языках.

Л. Н. проявляет интерес к самым разнообразным вещам. Нынче у него был какой-то слепой, а потом он очень подробно расспрашивал Душана Петровича о способах лечения слепоты.

Мы со Л. Н. играли в шахматы. В комнате никого не было. Вдруг он сверкнул глазами и сказал:

— Александр Борисович, давайте с вами музыку сочинять!

2 сентября. Л. Н. чувствовал себя нынче неважно. Он лежал на кушетке и, лежа, играл со мной в шахматы.

Вечером явился странный гость: пожилой военный — казак, внук Епишки (Ерошка из «Казаков»), чуждый во всех отношениях человек. Л. Н. хотелось быть с ним как можно учтивее и приветливее, но это стоило ему, видимо, большого труда.

Л. Н. заинтересовали привезенные им снимки станичных, в которых Л. Н. узнавал знакомые ему типы из его кавказских воспоминаний. Л. Н. расспрашивал его о службе и говорил, что теперь при постоянных волнениях и борьбе с местным населением, вероятно, очень тяжело служить. Но он с циническим (почти наивным) добродушием сказал:

— Что ж, как начальство прикажет, туда и пойдем, то и сделаем.

Л. Н. потом, когда он уехал, ахал, вспоминая его нравственную глухоту.

По поводу его посещения Л. Н. сказал еще:

— Вот все, что тогда на Кавказе было, я все помню, а что теперь, вчера — все забыл…

3 сентября. Л. Н. опять говорил об старом немецком мистике Силезиусе. Л. Н. попросил принести его книжку (большой старинный том) и прочел вслух, сразу переводя, несколько его изречений. Между прочим, прочтя мысль: «Если бы Бог не любил в нас себя, мы не могли бы любить ни себя, ни Бога», Л. Н. воскликнул:

— Эк, как загибает!

По поводу какого-то описания разговоров с ним Л. Н. сказал:

— Если бы я снова жил восемьдесят лет и все говорил бы, я бы не успел наговорить всего того, что мне приписывают, что я сказал.

Разговор зашел о социализме. Л. Н. сказал:

— Я в этой дурацкой прокламации читал, что каждый должен иметь одинаково для себя и для своей семьи. Девятилетние дети могут так говорить! Для меня на эти все проекты — одно возражение: надо исправить стародавнюю несправедливость владения землею. А разные эти проекты подоходного налога и т. д. — все это паллиативы, вроде как при отмене крепостного права были временнообязанные.