Чтение онлайн

— А есть одно — что земля не может быть предметом собственности, как человек не может быть предметом собственности. Да так и выходит: если земля собственность, то и человек, который на этой земле, — тоже собственность.

— Говорят: а капитал? Что же? Да это совсем другое. Если я говорю, что в этой комнате много народу, а мне возражают, что в другой никого нет; да, но я-то говорю об этой комнате. Да наконец, как разделить капитал? Если я отниму капитал у миллиардера, то отчего же не у того, у кого три тысячи? А при подоходном налоге легко скрыть свои средства.

— Их возражения мне напоминают возражения защитников смертной казни: «А как же, кто убивает, как быть с ними?» Да я не знаю, что с ними делать, а тут я знаю, что вам делать: издать закон, что нет смертной казни.

— Да наконец и капитализм — это последствие накопления земельной собственности.

— Ге рассказывал про итальянские социалистические кооперации. Вероятно, он всю обратную сторону скрыл. Что у них потребительные лавки — это такие пустяки…

— В этом деле — как было крепостное право, как земельная собственность — это дело нравственное, почти религиозное.

— Вот у Джорджа земельный вопрос — это вопрос религиозный. И эта его энергия! Всегда серьезный тон… И замечательно — это отсутствие серьезных возражений. Все такие возражения: «а капитал?» — простите меня, — Л. Н. обернулся в сторону сидевшей тут же С. А. Стахович, — дамские.

— Социалистическое учение хочет улучшить материальное благосостояние людей, а здесь — вопрос об уничтожении несправедливости.

— Я думаю, — социалисты никак не должны давать Джорджа народу, так же как и правительство.

— Я вот всегда толкую яснополянским: если вам платить по пять рублей — вы осилите, а помещику придется пять тысяч, и он не в силах будет платить, и все вам отдадут.

С. А. Стахович по поводу иронического названия «дамские возражения» сделала какое-то замечание в защиту женщин. Л. Н. сказал:

— Вот где права женщин: вот, скажет, он пишет свои глупости, которые — он думает — очень умны, а в печке полено не горит, дети не ели… Вот чего нет у мужчин: нет того, чтобы жить для других.

Л. Н. сказал сегодня по поводу обилия своих фотографических снимков:

— Я так постоянно вижу себя на фотографиях, что часто замечаю, что когда увижу свое лицо в зеркале, мне кажется: а ведь похоже!..

— По поводу вчерашнего гостя Л. Н. вспомнил Епишку и его советы: «Ну пишешь, брось! прости их»… и прибавил:

— Жаль, что я его не послушал тогда…

Л. Н. для своей задуманной художественной работы расспрашивал С. А. Стахович разные подробности о том, как росли ее братья; между прочим спрашивал, как их одевали, когда им было лет по девяти.

4 сентября. Л. Н. сначала был вялый. Потом оживился. Играли в шахматы (ничья). Я играл на фортепиано. Л. Н. сказал:

— Понимание музыки дается временем. Сорок лет назад Константин Александрович Иславин (дядя Софьи Андреевны) играл Шопена, как совсем новое и, казалось, неясное.

Когда я уезжал, Л. Н. трогательно заботился (была ужасная погода), чтобы я не простудился и благополучно доехал.

6 сентября. У Л. Н. опять болит нога. Он жаловался мне сегодня за шахматами, что уму надоела работа над «Кругом Чтения».

— Я совсем недоволен этой работой. Я теперь безжалостно все выбрасываю.

После шахмат мы перешли в комнату, где Гусев и Александра Львовна переписывали работу Л. Н. Душан Петрович вез Л. Н. в кресле.

Увидав Александру Львовну и Гусева за их работой, Л. Н. сказал им:

— Бросьте!

Л. Н. всегда бывает как будто совестно, когда он видит, что кто-нибудь переписывает его работу.

Я спросил Л. Н. про ногу.

— Душан Петрович говорит, что болит. Хорошо было бы — вот как зубы выпали, — если бы и ноги могли отболеть.

Л. Н. сказал мне:

— Какие у меня нынче необыкновенные гости были!

Оказывается, он послал (для своей художественной работы) за деревенской бабкой, которую он расспрашивал подробности о родах у крестьянок. Кроме того, он приглашал (для той же цели) священника из Кочаков, Тихона Агафоновича, которого расспрашивал про семинарию. Между прочим, Тихон Агафонович рассказывал, что семинаристов опять с трудом пускают в университет. Принимают не во все, а только в Варшавский. Туда поляки не идут, а кинулись русские семинаристы.

По поводу все продолжающихся юбилейных поздравлений Л. Н. сказал:

— Мне кажется, я прав, что во мне уже давно нет тщеславия. Но поневоле все это не может не трогать. А в то же время я в свои восемьдесят лет так далеко от всего этого живу, так это все не нужно, стыдно… Нужно только одно: внутренняя духовная жизнь.

За чаем Душан Петрович говорил что-то о медицине. Л. Н. сказал:

— Я так и умру дурак дураком, а не верю всему этому. Как можно что-нибудь знать? Все это — так многообразно, что исследователь не может ничего узнать: он исследует один ряд явлений, а за этим рядом — сотни рядов, и так бесконечно…

Л. Н. сказал нынче:

— В искусстве самое главное — сказать что-нибудь свое, новое. Этим отличаются все большие художники. Вот Мендельсон — его музыка прекрасная, но это всё — как все. А нужно сказать свое. Бетховен — я его не люблю, но он обладал этим. Никогда не знаешь, что он скажет. Так и в литературе и во всех областях.

7 сентября. Нынче мы с женой были в Ясной в последний раз, так как завтра переезжаем в Москву. Во время партии в шахматы Л. Н. сказал:

— Играя в шахматы, да и во всякую игру, приятно выигрывать, и это нехорошо; но я люблю шахматы потому, что это хороший отдых: они заставляют работать головой, но как-то очень своеобразно и однообразно. Ни воображением, ни какой другой стороной не занят, и потому голова отдыхает. Я очень утомился последнее время. Просто этот «Круг Чтения» меня утомил и надоел мне. Я бросил. У меня есть теперь другая затея.

Мы кончили партию. Я проиграл.

— Ну, вы отыграетесь за фортепиано, — сказал Л. Н.