Чтение онлайн

Опять началась истерика и крики:

— Я не могу здесь оставаться! — и т. п.

Софья Андреевна побежала в сад. Потом пришла и опять села к нам, вся красная.

— Я сейчас телеграфирую, что еду к Сереже. Ты как хочешь, я тебя не заставляю, а я поеду. Я не могу здесь оставаться. Душан Петрович сейчас мне говорил, что тебе повредит, тогда оставайся, а я поеду с Колечкой (Н. Н.Ге).

Л. Н. сказал:

— Отчего же? Я поеду. Я уж сказал тебе, что поеду, и поеду непременно.

Я заметил, что Л. Н. действительно может повредить доездка. Софья Андреевна сказала:

— Знаете, Александр Борисович, постороннему человеку это не так видно. Я сознаюсь, может быть, я сумасшедшая, но я собой не владею. Если я его увижу, со мной опять Бог знает что сделается. Лучше уехать. Я дня два отдохну, освежусь и потом приеду более спокойная, а сейчас я не могу ничего с собой сделать.

Она пошла и написала две телеграммы: одну Татьяне Львовне о том, что они едут, другую Сергею Львовичу о том, что едут двое.

Софья Андреевна принесла телеграммы, прочла и отправила их.

Когда она ушла, Л. Н. сказал мне:

— Как в шахматах бывают совершенно неожиданные совпадения и случайные комбинации, так еще удивительнее это бывает в жизни. Вот теперь, например, я начал работу, в которой провожу мысль, что человечество в больших массах подвержено общему и поэтому несознаваемому отдельными лицами безумию. Еду к Черткову, а там оказываются две огромные психиатрические больницы. Ко мне приезжают доктора, зовут туда, все показывают, дают мне книги. Я интересуюсь этим чрезвычайно. Возвращаюсь домой и застаю Софью Андреевну, которая несомненно больна психически. У нее idee fixe — тщеславие. Она боится, что про нее будут говорить, что она портила мне жизнь, и она всеми силами хочет доказать обратное — что все злодеи, лгуны, гадкие — одна она хороша.

Она вернулась от Л. Н. с листочком в руке и рассказала следующее: Л. Н. во втором маленьком рассказе, который он написал у Чертковых, описывая в начале наружность дамы (несимпатичной), описал ее так, что можно предположить внешнее сходство с Софьей Андреевной. Между тем Софья Андреевна спрашивала его, где эти рассказы. Л. Н. сказал, что они у него, и она сказала, что их нужно взять непременно с собой. Тогда Л. Н. спохватился, что она может обернуть это на себя, взял листок, изменил описание наружности дамы и просил поскорее переписать и заменить этот листок переписанным. Варвара Михайловна стала переписывать. Я попросил списать себе это изменение. Александра Львовна сказала:

— Вы записываете? Так возьмите себе этот листок совсем. Можете его приклеить к своим запискам.

Я поиграл немного, но настроение было такое тяжелое, что нерадостно было играть, и музыка никому до сердца не доходила.

Софья Андреевна все хлопотала с укладкой и, говорят, набрала столько вещей, что опасаются, что она собирается остаться там долго.

Ее не было; Л. Н. сидел на кушетке. Я подсел к нему. Л. Н. сказал мне:

— Такое у всех тяжелое, неестественное состояние: как будто ни о чем нельзя просто говорить. Приходится от нее скрывать, она допытывается, потом кричит, что все лгут. Ужасно! Я читал в этих книгах, что когда бывает такой больной в грубой семье, то он страдает, так как его обижают, бьют; наоборот, в чуткой обстановке его стараются оберегать, щадить, но зато существование окружающих делается совершенно невыносимым.

Л. Н. подошел к столу и сказал:

— Ну, давайте сейчас бегать вокруг стола.

Душан Петрович сказал:

— Нет, Л.H., этот номер опять не пройдет.

Л. Н. сказал Александре Львовне:

— Саша, чего надула губы? Федул!

— Да что ж, папа, хорошего? Она теперь совсем здорова: своего добилась и укладывается с увлечением. Мы скоро в Америку поедем.

— Ну что ж, поедем в Америку.

— Она набирает Бог знает сколько вещей. Я непременно тоже поеду с вами.

Вошла Софья Андреевна. Александра Львовна сказала ей:

— Мама, я тоже еду.

— Здравствуйте пожалуйста! Чего это ты вздумала? Варвару Михайловну одну здесь оставляешь. Совершенно нечего ехать!

— С какой стати я здесь останусь? Я через месяц, может быть, опять в Крым уеду. Я не хочу без папа здесь оставаться. Да и помогать ему там буду.

Л. Н. спросил тихо Варвару Михайловну, где листочек. Она сказала, что переписала, а Александра Львовна вложила его на место.

— А черновой?

— Его отдали Александру Борисовичу.

— Ну хорошо.

Пришел приказчик и заявил, что ему на новом месте предлагают 45 рублей в месяц и что, если ему Софья Андреевна не прибавит, он уйдет.

Софья Андреевна взволновалась:

— Как же в самую рабочую пору?! — и побежала вниз.

Мне привели лошадь.

Л. Н. сказал мне:

— Попросите Владимира Григорьевича, чтобы он написал мне туда, а я ему оттуда непременно напишу обо всем.

Я стал прощаться. Поцеловался с Л. Н. и простился со всеми. Он сказал мне:

— Спасибо, мне проиграли и поиграли!

Я вышел на площадку. Л. Н. догнал меня и пошел со мной в ремингтонную.

— Я не знаю, что вам еще сказать. Я вам, кажется, не договорил: она пришла ко мне и закричала: «Пожалуйста, прошу тебя в другой раз не читать мне морали». Передайте Владимиру Григорьевичу, что я решил и стараюсь быть как можно добрее и ласковее. Но это совершенно бесполезно. Она все переворачивает. Я в дневнике написал, что буду бороться с нею любовью. Она прочла и говорит: «Значит, я злодейка, что со мною надо бороться». Вчера она пришла ко мне и говорит, что нужно переселиться в избу и жить там. Я слушал и молчал, а потом говорю ей: «Хорошо, но этого нельзя сделать сразу. Ты должна сперва ликвидировать дела, а главное, ничего нельзя сделать без любви; если нет любви, ничего хорошего не будет».

— Нынче она уж об избе не заговаривает. Предложила мне перейти во флигель. Я ей говорю: «Неужели ты думаешь, что от перемены места что-нибудь может измениться?» Она молчит. Скажите Владимиру Григорьевичу, что это очень хорошее для меня испытание. Это не слова — я действительно так чувствую. Потом вы ему еще скажите — он будет очень этому рад — Софья Андреевна ко мне все пристает с дневниками; я дал ей честное слово поехать и поеду, но есть предел, дальше которого я пойти не могу. Если она будет просить дневники, я скажу ей, что это мое дело перед Богом и людьми и что я этого решения ни в каком случае не изменю.

Я сказал Л. H.:

— Владимир Григорьевич будет очень рад узнать это. Мы так боялись за дневники, потому что Бог знает, что с ними будет, если они попадут в руки Софьи Андреевны.

Потом я прибавил:

— Я боюсь за ваше здоровье.

— Что здоровье? Это самое ничтожное дело.

— Да, Л. Н., это для вас, но для нас ваше здоровье очень дорого и важно.

Я не удержался и, прощаясь, поцеловал ему руку.

На лестнице встретил бегущую от приказчика Софью Андреевну.