Чтение онлайн

Билась на лестнице, говоря, что умирает. В отсутствие Варвары Михайловны (по словам Верочки, дочери Сидоркова) бывала спокойна, а при ней начинала волноваться. Представилась, что лишилась языка и стала писать записки. Варвара Михайловна ушла и стала смотреть, заперто ли на ночь. Оказалось, что все отперто, а Филипп ушел ночевать на деревню. Она пошла к Софье Андреевне и сказала ей об этом. Софья Андреевна сразу забыла, что у нее отнялся язык, стада кричать и бранить Филиппа, говоря: «Он отъелся тут! Только умеет, что с блюд таскать! Вот лето кончится, непременно выпишу Ваню от Татьяны Львовны».

Перед самым приездом Л. Н. вечером она сказала, что больна: разделась, легла в постель, начала стонать. Л. Н. она почти всю ночь не дала спать; сразу показала ему все свои записки, где писала, что он с Чертковым хотят запереть ее в сумасшедший дом. «Но я не дамся!» Что он для этого ездил осматривать сумасшедшие дома, что он влюблен в Черткова, что он всегда склонен был влюбляться в мужчин и т. п. Про Черткова Софья Андреевна говорит: «Я его отсюда выживу! Я Л. Н. отважу от Черткова. Куда он, туда и я».

Нынче, когда Александра Львовна была у нас, Л. Н. вернулся с верховой прогулки. Софья Андреевна стала спрашивать, где его дневники. (Дневники по поручению Л. Н. отвезены еще в октябре 1909 года в Москву и положены мною на хранение в несгораемый ящик в «Лионском кредите»). Л. Н. сказал, что дневники не у него. Софья Андреевна спросила, когда они взяты. Л. Н. сказал, что не помнит. Она стала кричать:

— Ты солгал, ты лжешь!

Последний дневник Л. Н. закончил в Мещерском, но уезжая, оставил его у Черткова.

Софья Андреевна стала ходить в одном платье по саду под дождем, а потом села к Л. Н. на балкон и начала громко стонать, так что он вышел к ней, старался ее успокоить и совсем не спал перед обедом.

Вчера утром она билась на полу в библиотеке наверху со склянкой опиума у рта и кричала:

— Я глотнула, я глотнула, еще глоточек, и все кончено!

Л. Н. старался изо всех своих старых сил поднять ее с пола.

Александра Львовна закричала, что не берет на себя ответственности и вызовет Татьяну Львовну и Сергея Львовича. Тогда Софья Андреевна сразу встала и сказала:

— Мне бы кофейку, кофейку попить!

— Мы с отцом с утра об этом только и стараемся, чтобы тебя уговорить, — сказала ей Александра Львовна.

Софья Андреевна сказала ей:

— Саша, милая, я перестану, только ты не зови ни Таню, ни Сережу! Таня будет мне мораль читать и упрекать, что я мучаю отца; она будет смотреть на меня такими же ненавидящими глазами, как ты!

Я сидел с Александрой Львовной и Варварой Михайловной. Входила Софья Андреевна и опять спрашивала о рукописях Л. Н. Мы сказали ей, что Чертков обыкновенно все оригиналы держит в Англии, а здесь только копии.

Софья Андреевна прошептала:

— Ишь! шельма!

Потом из гостиной на площадку вышел Л. Н. и сказал:

— Если будут спрашивать, где я, — я по саду похожу.

Л. Н. увидал меня и сказал:

— А! Ну тогда я не пойду. Давайте в шахматы играть.

Я сказав, что с удовольствием похожу с ним по саду, если ему хочется погулять.

— Ну отлично, пойдемте.

Вдруг неожиданно появилась Софья Андреевна и сказала:

— Можно и мне с вами?

— Ну что ж, я очень рад, — сказал Л. Н.

Софья Андреевна пошла вслед за нами.

— Давайте ходить по Страховской аллее (любимая аллея H. H.Страхова — поперечная липовая аллея около парников), — сказал Л. Н.

Когда мы были еще дома на лестнице, Л. Н. сказал мне:

— Как я рад вам, как хорошо во всех отношениях, что вы приехали.

Александра Львовна рассказала мне, что незадолго до моего приезда Л. Н. очень плакал и во время одного из припадков Софьи Андреевны сказал ей:

— Я на коленях готов умолять тебя прекратить все это!

Гуляя, при Софье Андреевне он заговорил о шахматах:

— Как мне хочется выиграть у вас этот гамбит!

Потом он сказал мне:

— Я читаю продолжение записок Чернышевского. Вы не читали их?

— Я об них читал. Это в «Русском Богатстве»?

— Да, вы возьмите у меня. Это очень интересно. У него много очень хороших, высоких в нравственном отношении мыслей: о войне, о половом вопросе или мысль о том, что все нравственное — разумно, а разумное — нравственно и т. д. Но очень неприятна эта самоуверенность. Он говорит о Шопенгауэре, о Канте, как будто это все дураки, один он, Чернышевский, умен. Извинительно только то, что он писал это для своего сына, не предполагая печатать, значит, не вполне строго продумав.

Мы все ходили взад и вперед по одной аллее. Софья Андреевна свернула; Л. Н. стал беспокоиться, где она. Он сказал мне:

— Ах, как ужасно тяжело!

Потом я сказал ему, что наслаждаюсь перепиской Пушкина.

— Представьте, как это странно бывает, — сказал Л. Н. — Я нынче во сне почему-то вспомнил его эпиграмму:

У Клариссы денег мало,

Ты богат; иди к венцу:

И богатство ей пристало,

И рога тебе к лицу.

И откуда я мог вспомнить это? Я и не думал о Пушкине это время, и Лариса Дмитриевна не могла напомнить.

Я сказал Л. H., как ценно академическое издание писем Пушкина тем, что в него включены и письма к Пушкину. Л. Н. очень заинтересовался.

Он восхищался умом Пушкина и прибавил:

— И потом этот его удивительный язык, который он так смело и свободно поворачивает, куда ему угодно, и всегда попадает в самую точку.

Я сказал, что эта легкость трудно ему давалась, — о том, сколько он переделывал всякий стих, и про то, что он по нескольку раз переписывал даже письма, которые всегда писал сначала начерно. Л. Н. это очень понравилось.

Он еще вспомнил стихотворение: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон».

На углу аллеи мы опять встретили Софью Андреевну. У нее был ужасный вид. Она прошла с нами всю аллею и опять повернула. Л. Н. ужасался на нее и сказал:

— Она совершенно ненормальна. Я очень теперь интересуюсь этим вопросом. Мне врачи там прислали большую книгу Корсакова «Курс психиатрии», и я понемногу читаю ее.

— Это, говорят, был очень хороший ученый.

— Да. Но самая наука их такая шаткая. Меня это вот с какой стороны интересует: они видят всю причину в материальных изменениях, а я думаю, что все — в нравственном состоянии человека. У них там бывают идиоты, слабоумные, но очень хорошие, тихие; и довольно разумные — озлобленные. Если есть нравственная основа, то и при разрушенном рассудке она скажется.