Чтение онлайн

— Чувствует, что мы дружнее стали и не боимся его, вот и притих.

— Юр, давай с тобой будем крепко–крепко дружить. Тогда каждый вдвое сильней станет. И за тех, кто послабей, заступаться будем.

Янюк перестал работать, прислонил ломик к своему левому плечу и снял варежку с правой руки.

— Мне кажется, ты хороший товарищ, — сказал он Петьке. — Я согласен с тобой дружить. Давай руку.

Они обменялись рукопожатиями.

Пошел снег, крупный и пушистый. Близился вечер. Быстро темнело.

Ребята взяли ломики на плечи, подхватили колуны и ни шатко ни валко пошли через двор в дом.

За ужином им полагалась сегодня добавка — за тяжелую работу. И это было приятно обоим. Приятно было и то, что они подружились, и все казалось им теперь светлее и радостнее.

После ужина все было как всегда: доделывание уроков, обмен почтовыми марками, звуки мандолины и балалайки, бесконечная возня малышей и ожидание того момента, когда из директорского кабинета выйдет пионервожатая и расскажет о том, какую сводку передало Совинформбюро сегодня…

Когда же, наконец, красные флажки на карте передвинутся на запад?

Но вот и она, Ирина Александровна.

— Мальчики! На всех фронтах идут очень тяжелые бои. Фашистам здорово достается. Только что передали о последствиях их разгрома под Москвой. Уничтожено свыше полутора тысяч танков, более пяти тысяч автомашин, сотни самолетов и пушек, тысячи солдат и офицеров! Наши войска, после того как в декабре освободили город Калинин, продолжают атаковать гитлеровцев и освобождают один населенный пункт за другим!

— Так куда же передвинуть флажки? — радостно спросил Толя Дысин.

— Пока вот сюда. — Ирина Александровна решительно выдернула красный флажок из–под Калинина и передвинула его за Осташков. — Скоро фашистов и под Ленинградом побьют, — уверенно сказала она.

Ребята долго не могли успокоиться. О том, что врага разбили под Москвой, они знали, но о том, сколько было уничтожено там вражеской техники и самих фашистов, в подробностях слышали впервые. И обрадовались, и затревожились. Ведь у каждого мальчишки, у каждой девчонки кто–нибудь был на фронте — отец, дядя, старший брат или даже мать…

Когда все уже лежали в постелях, Юрка Янюк сказал тихо:

— Страшно мне, ребята. Давно от отца писем нет…

— Да замолчи ты! — крикнул Николай Шестаков, — Замолчи! Может, у всех у нас… Только не должны мы так думать! Не имеем права!

Тяжелые мысли завладели мальчишками.

— Эх вы! — нарочито бодро воскликнул Петька — Паникеры! — А у самого слезливо дрожал голос. — Скоро мы все много–много писем получим. И от пап и от мам. Тогда и думать про всякое такое забудете смеяться над собой станете!

— Смени пластинку! — крикнул Николай.

— Так я ж про то и говорю! Надо переменить пластинку… Хотите, я вам волшебную историю расскажу? Оч–чень занятная история!

— Валяй. Хоть веселей будет.

— Расскажи, Петя, расскажи! — обрадовались младшие ребята.

— Да чего он знает–то! Сказку про белого бычка, что ли? — скептически бросил Гришка Егудкин.

— Умолкни, Ягода, — не сказал, а приказал Валерий Белов.: — Сначала послушай, а не хочешь — заткни уши и дрыхни!

И начал Петька рассказывать невероятные истории об удивительных путешествиях Синдбада–морехода. Многие ребята уже читали о нем или слышали раньше, но оказалось, что Петька знает о Синдбаде–мореходе гораздо больше их, и рассказывал он так увлекательно, что все казалось правдоподобным до замирания сердца.

Петька Иванов научился довольно бегло читать, когда ему было пять лет. Начав с детских сказок и коротеньких рассказов для малышей, в которых речь шла главным образом о забавных зверюшках и разных жучках–паучках, он к шести годам самостоятельно одолел «Лимпопо» и «Мойдодыра», «Доктора Айболита» и «Золотой ключик», замечательные сказки братьев Гримм, Андерсена, Перро. В семь лет он уже читал «Морские рассказы» Бориса Житкова, «Дети подземелья» Короленко, «Белеет парус одинокий» Катаева и рассказы Горького. Память у него была отличная, запоминал он все накрепко, а главное — хорошо понимал прочитанное, несмотря на свои малые годы. —

Когда ему исполнилось восемь лет, он обнаружил на самой верхней полке отцовского книжного шкафа много толстенных томов в ярких лакированных суперобложках. Это было академическое издание сказок «Тысячи и одной ночи». Таких волшебных историй, как о Синдбаде–мореходе или о волшебной лампе Аладдина, там было не так уж много — каких–нибудь два–три тома, а остальные предназначались совсем не для детского ума. Однако Петька одолел их все и запомнил почти все, хотя многого на этот раз и не понял. Но то, чего он не понял, по–своему переиначила и дорисовала его детская фантазия.

И вот теперь, в далеком сибирском селе, он стал каждую ночь рассказывать ребятам перед сном по одной–две удивительные истории о добрых и злых джиннах, гордых эмирах, коварных визирях, жадных купцах и очаровательных красавицах.

Иногда он присочинял что–нибудь от себя, но делал это не умышленно — в голове у него царил сказочный хаос, и что было Петькой вычитано, а что выдумано, он не сказал бы и сам.

Ребятам пришлись по душе Петькины сказки, или, точнее, сказки «Тысячи и одной ночи» на Петькин лад. Когда приближалась ночь и комната затихала, кто–нибудь говорил: «Ну, начинай же, Петя…»

Он добровольно взял на себя роль рассказчика, но теперь все воспринимали это как должное.

О том, что он перестанет рассказывать столь удивительные истории, раньше никогда и нигде ребятами не слышанные, не могло быть и речи. И Петька со страхом думал иногда, что рано или поздно он выдохнется: многие сказки позабылись, а придумывать новые не так–то просто.

Авторитет Петьки рос не по дням, а по часам. Ребята говорили: «Вот это голова!» Старшие теперь не покрикивали на него, а разговаривали как с равным. Его даже оберегали. Когда Димка Тимофеев из группы ребят, которые жили в бывшем Доме колхозника, выходя из столовой и ничего плохого не замышляя, просто так, дал Петьке щелчка по затылку, его тут же предупредили: не лезь, а то сам схлопочешь.

В другой раз, после бани, Петька наелся снегу, чтобы утолить жажду, и заболел ангиной.

— Куда смотрели! — накинулся Николай Шестаков на ребят, возвращавшихся из бани вместе с Петькой. — Он же теперь не говорит, а только губами хлопает! Да и температура под сорок!

— Ничего, я как–нибудь попробую рассказывать, — с трудом просипел Петька.

Но сказок не получилось: вечером Петька метался в жару, хрипел и стонал.

Все дни, пока он болел, ребята старались не шуметь, по очереди дежурили возле него, приносили из кухни горячий чай, следили, чтобы Петька вовремя полоскал горло раствором марганцовки.