Чтение онлайн

Большак был пустынен почти всегда. Лишь изредка проползут по нему дровни или сани–розвальни, в которые редко когда бывала впряжена лошадь, а чаще бык или приученная к тяглу буренка, да проурчит иногда мотором спешащая куда–то полуторка.

Но каждое утро в предрассветные сумерки, как в глубокую старину, проносилась по большаку со стороны Ишима почтовая тройка, гремя–позванивая колокольцами–бубенцами. И каждый вечер, лишь только падал на стылую землю мрак, спешила обратно. Грустный и мелодичный звон ее колокольцев в сумерках наступающего утра или близкой ночи казался сказочным. Вот они позванивают еле слышно где–то в далекой дали, потом ближе, ближе, вот прогремели совсем рядом, под окном, я уже снова далеко–далеко бренчат–звенькают прощальной песней…

Ребята полюбили почтовую тройку. И не только потому, что. Почта — это письма. Их пленил неведомый им ранее волшебный перезвон заливистых колокольчиков под дугой.

Наверное, и сейчас, спустя многие годы, слышат бывшие интернатские мальчишки и девчонки колокольчики своего военного детства…

Писем пришло много. Письма получили почти все. У Юрки Янюка отца не убили, он был только тяжело ранен, о чем и сообщал сыну из госпиталя с помощью выздоравливающего друга–солдата. И приунывший было Юрка воспрянул духом.

А вот Витька Шилов получил черную весть. Его мать и отец–инвалид погибли в Ленинграде под развалинами родного дома, в который угодила фугаска. Веселый прежде Витька как–то сразу сник.

В эти дни Надежда Павловна и все воспитатели чувствовали — ребята нервничают.

Но вот пошел по интернату шепот–шепоток: бывает, что и ошибаются; бывает, что говорят: человека уже нет, а он есть. Жив человек!

Сначала ребята слушали такие разговоры недоверчиво, настороженно. Потом поверили…

И снова зазвучали, запели тревожной надеждой колокольцы старой, седой от изморози тройки.

Но Петька Иванов не надеялся уже ни на что. Он знал: никто не вернет ему погибшего брата–танкиста. А было брату всего девятнадцать лет, и получил Петька не письмо, не похоронку, а целую бандероль, пересланную ему братниными однополчанами: орден Красного Знамени, две медали «За отвагу» да еще несколько добрых слов от командира части. И петлицы с двумя алыми кубиками от уцелевшей гимнастерки — все, что осталось от его старшего брата…

Это была большая, героическая правда, сжигавшая Петькино сердце.

А за стеной, в соседней комнате, тихо плакали девочки. Очевидно, им тоже почта привезла печальные письма.

С утра мороз вроде бы отпустил. Да и ветер стих — уши и щеки почти не пощипывало. Снег хоть и хрустел под ногами, но был уже помягче — не скрипучий, а певучий.

Зима шла к концу. Это видно было даже по тому, что снегири и синицы, которых ребята подкармливали под окнами, исчезать куда–то стали все чаще и чаще.

Днем пригревало. Уже бежали кое–где подсугробные ручьи–ручейки, и ползла капель с хрустящих сосулек.

В полдень весело чирикали и дрались воробьи над конским и коровьим навозом.

Но еще пела–звенела по накатанному горем и радостью большаку почтовая тройка–кибитка.

Когда Петька Иванов копался в заснеженно–тающем огороде, соседствующем с интернатом, в надежде найти перемерзлую морковину или капустную кочерыжку, он увидел, что от Дома колхозника бежит Димка Тимофеев. Потом услышал и крики: за Димкой гналась маленькая тетя Капа, техничка, и пыталась достать его длинной березовой жердинкой. А он «бежал быстрее лани». Это было смешно, потому что Тимофеев был неуклюж.

— Эге, — пробормотал себе под нос Петька. — Тут будет что–то сногсшибательное.

Так оно и получилось. Тетя Капа, маленькая тетя Капа, понимая, что Димку не догонит, швырнула с отчаяния ему вслед свою березовую палку. К Димкиной беде или на счастье тети Капы, жердинка угодила ему под ноги. Он споткнулся, упал.

— Ах ты, лешак, чертяка проклятый! — навалилась на него тетя Капа. — Совесть твоя бесстыжая! Чем ты думал?!

Тетя Капа сидела верхом на Димке и молотила его своими почти детскими кулачками.

Димка кое–как выкарабкался из–под нее и взвизгнул:

— Теть Кап!

— Молчи, блудный сын! — И она огрела его хворостиной по спине. Попало и по уху…

Тимофеев взвыл

— Тетя Капа!

Но тетя Капа была неумолима, а Димкиному уху досталось еще больше: маленькая и добрая тетя Капа стала совсем злой, она накрепко ухватила хлопца за ухо и решительно потащила к директору — к самой Надежде Павловне…

Все это Петька видел, но не знал, что и почему. Он бросил свое почти безнадежное занятие — ковыряться большим ржавым гвоздем в мерзлой земле — и помчался к Дому колхозника. Там уже толпились мальчишки и девчонки.

— Что тут? — выдохнул–выхрипнул запыхавшийся Иванов. — Чего Капа–то на Диму…

Все как–то неловко мялись. Ребята приминали пимами рыхлый, крупитчатый снег, а девчонки отводили глаза в сторону.

— Чего вы молчите? — возмутился Петька.

— Уйди, козел, в свой огород, — буркнул Колька Кузнецов. Ему уже было под пятнадцать, и на таких, как Петька, он смотрел с некоторым превосходством. — Уйди, говорю! Зряшный шум получился.

Но Петька никуда уходить не собирался. Он хотел знать достоверно: что же тут произошло? Или действительно ничего? Просто очередная буза?

Витька Шилов стоял в сторонке и посвистывал сквозь редкие зубы.

Петька подошел к нему, толкнул плечом:

— Знаешь, в чем дело?

Витька Шилов сплюнул под ноги и рассказал Петьке то, о чем знал и что предполагал:

Тонька на днях совсем плохое письмо получила. Братишка ее писал: мол, помираю… Десять зажигалок он одолел на своем чердаке, а одиннадцатая дом этот все–таки зажгла. Братан Тоньки совсем уже большой — ему четырнадцатый пошел. Но пожегся он здорово и, наверное, уже помер. Однако успел написать: с мамой совсем худо — с голодухи еле шевелится. Тут все и приключилось. Тонька цельную неделю есть не ела — хлеб собирала, сухари для посылки сушила. Кусков десять у нее уже было. Димка–то и понял, что она хочет мамке сухари послать! Вот и свистнул, в общем, у тети Капы простыню и наволочку. Хотел местным загнать, чтобы помочь Тоньке, да влип. Капа его и того, жердинкой. Худо ему теперь будет. Ты знаешь анекдот про зайца и верблюда? Нет?

— Не знаю, — сознался Петька.

— Э-эх ты! Вот и Димка не знал. Теперь он, как тот заяц, должен доказать, что он не верблюд!

Петька стоял ошарашенный. Как же это? Почему так жестоко? Ведь свои же все!

Не знал «сказочник», что ждут его впереди еще более жестокие испытания.

А Димку Тимофеева воспитательницы поняли: не хотел он тете Капе сделать плохое, хотел помочь девочке, товарищу. И не пришлось ему долго доказывать разницу между верблюдом и зайцем.

Вот и ты, весна! Весна в Западной Сибири, в южной части ее, быстрая и удивительная. Как неожидан мороз осенью, так и солнце весной — вроде бы вчера только светило, а сегодня жарит вовсю, припекает, и не только снега — льды плавит. Даже на таком озере, как Становое.