Чтение онлайн

— Мой участок длиной почти четыре километра, господин майор! Для обороны у меня в отряде осталось всего девять человек, которые могут передвигаться, и один снаряд для полевой гаубицы на валу!

— Боеприпасы уже запросили! — майор смотрит на часы. Он рассержен. — Сегодня уже поздно! Завтра утром вы прочешете лазареты и пройдете бункер на Татарском валу. Там набралось много сброда из мародеров. Прочешите там. В лазарете тоже полно лентяев! Ваша задача состоит в том, чтобы из сбежавших, больных и легкораненых пополнить свой отряд. Самое позднее завтра после обеда я ожидаю доклада, что вы на своем участке приготовились к отражению атак противника! В восемнадцать часов на боевом пункте минометной батареи состоится совещание, на которое должны явиться все офицеры, а также унтер-офицеры. Возьмите для прочесывания несколько энергичных людей!

— Разве это не задача полевой жандармерии, господин майор?

— У меня ее нет, господин Виссе! Еще вопросы есть?

— Только с учетом будущего продовольствия людей, отставших от частей, можно побудить к боевым действиям. Как с этим, господин майор? Я только что получил на себя паек — ровно двадцать пять граммов хлеба.

— Этот паек вам обеспечен для отряда до пятидесяти человек еще на несколько дней!

Примерно в двадцати шагах рядом с палаткой лазарета, словно поленницы дров, друг на друга, крест-накрест, аккуратно сложены пять куч замерзших трупов.

— Похоже, добрый десяток кубометров наберется! — оценивающе говорит Куновски.

Обер-врач со своим санитарным персоналом, уже готовый к выступлению, указывает на вход в палатку.

— Вы сматываетесь? — спрашивает Виссе.

— У нас приказ о выступлении в центр Сталинграда. Там должны получить удобный санаторий. Здесь у нас для людей ни крошки хлеба больше не осталось, и ни кусочка бинта. Господин священник! — он представляет ему Виссе. — Заявил о своей готовности провести переговоры с русскими и передать людей. Десять — пятнадцать человек можно было бы еще спасти. Может быть, у противника есть необходимые для этого средства для лечения, и прежде всего продукты. Может быть, некоторые даже потащатся вместе с вами, если бы вы дали им что-нибудь пожрать! Что здесь в избытке, так это вши! Мы в день уничтожали по два ведра, но их становится все больше и больше. До миллионов!

— Мне идти с вами, господин капитан? — спрашивает Кремер и откидывает одеяло перед входом так резко, что на него сверху падает град вшей.

Куновски идет с ним. Держат платки перед ртом. Вонь — кровь, гной, грязь, моча и гниющее мясо — настолько сильна, что у обоих перехватывает дыхание, и им становится дурно. Священник похож на ходячий скелет. На лице видны только глаза и выдающийся вперед нос. Бескровные, посиневшие губы постоянно двигаются, шипя, пришепетывая, пока он, прихрамывая и опираясь на палку, идет от кровати к кровати. Он молится, крестит умирающих.

— Помогите мне, пожалуйста, господин капитан, у некоторых еще осталось оружие, не хотят с ним расставаться!

Умирающие держат под одеялами карабины, автоматы, обнимают руками ручные гранаты.

— Ну-ка, давайте сюда эти штуки, ребята! Радуйтесь, что от него избавитесь!

— Вали отсюда, собака! Хотите передать нас в руки Иванам! Но пусть только сунутся, мы уж их тут встретим! Только попробуйте отобрать у нас оружие, и мы вас пристрелим! Чего вы тут ищете?

— Ребят, которые умеют с пушками обращаться так же, как и вы! — прямо говорит Куновски.

— А что дадите? — спрашивает один с автоматом.

— Кусок хлеба и еще кое-что. Не слишком-то много, но с голоду не умрешь!

— Я пойду с вами! Я тоже! И я! — И действительно несколько человек поднимаются.

— Я очень неплохо стреляю, и, как видите, у меня только одна нога! Дайте мне пожрать и пострелять, заверните меня в плащ-палатку, засуньте меня в блиндаж и — черт возьми! — у меня ни один Иван не пройдет, пока я могу еще согнуть указательный палец.

— Господин капитан, вы из Вены? И я!

— А я из Зальцбурга!

— А я из Санкт-Пёльтена, господин капитан! — просят солдаты.

— Но ребята, — сопротивляется Куновски, — возьмите себя в руки! Ведь вы не можете сражаться!

— Хотел бы я посмотреть на тебя, как бы ты взял себя в руки, если бы ты умирал с голоду и разлагался заживо! — кричит венец вслед Виссе. — Если ты австриец, бросишь в беде настоящего баварца, то ты просто подлый кусок собачьего дерьма — подлец!

Люди ругаются, плачут, просят, умоляют. Виссе смотрит на Куновски. «Ведь это смертники», — говорит его взгляд.

Некоторые надеются на спасение, уход и пищу, как только подойдет противник.

— Отберите у них оружие!

— Это против Женевской конвенции! У нас на палатке красный крест!

— Русские всех нас пристрелят!

А есть и терпеливые, которые молча страдают и тихо ждут смерти. Молодой лейтенант с кривой мальчишеской улыбкой.

— Безногий вам наверняка не понадобится, иначе я бы тоже вызвался пойти с вами! — он ищет руку Виссе, хватается за нее. — Вы нас не забудете? — по его улыбающемуся лицу катятся слезы.

Шум боя приближается. Люди становятся все беспокойнее. Офицеры требуют пистолеты, чтобы застрелиться. Они пытаются сдать свои бумажники, которые нужно переслать родственникам.

— Мы не можем. Почта больше не ходит! — Но если вам удастся вернуться домой!

Имена, адреса записываются на грязных клочках бумаги. Какой-то обер-лейтенант хватает Виссе за рукав, пытается подняться. Виссе склоняется над ним, и обер-лейтенант с простреленной головой и тяжелыми осколочными ранениями шепчет Виссе на ухо: «Я женился во время последнего отпуска. Если позволите, прошу Вас, господин капитан, если о нас сообщат, что мы пропали без вести, прошу Вас, пойдите к моей жене свидетелем, что я погиб, чтобы она не потратила свою молодость в ожидании. Она прекрасная, чудесная женщина! Священник меня соборовал! Но я еще немного протяну».

У него светлые волосы, и сейчас еще его голубые глаза блестят. У него чистая форма, майорские погоны офицера генерального штаба, он завернут в два одеяла. Даже щетина выглядит так, что не портит его лица с благородными чертами. Еще в первую встречу с ним на капитана произвела очень большое впечатление его благородная внешность. Старая, чистая раса, которую еще можно встретить только в Нижней Саксонии. Он из 71-й пехотной дивизии, с которым Виссе проводил распределение 1-й румынской кавалерийской дивизии.

Он торопливо затягивается, размышляет. Ему больно, на лбу выступают капли пота. Похоже, у него страшные боли, но он даже не кривит лица, и ни один крик боли не вырывается из его губ. Говорят лишь его глаза, и они благодарят, что к нему пришли навестить.

Снаружи слышен пулеметный и автоматный огонь. Цепи взрывов, похоже, взорвались боеприпасы и они взлетели в воздух. Он прислушивается.

— Прекратите. Мне конец! Пусть Бог хранит Германию и поможет ей. Немцы должны молиться и жить так, чтобы это было угодно Богу — тогда будет жить и Германия! Желаю вам вернуться домой. Мое единственное желание, чтобы как можно больше нас увидело родину. Когда вернетесь, вспоминайте о нас иногда!