Чтение онлайн

— Что мне делать? — спрашивает Петерс и ругается. — Ведь это отвратительно! Черт побери! С этим нельзя вести войну, даже проигрывая ее! Как дела у вас, господин Гольц!

— От целого прекрасного 79-го артиллерийского полка осталась моя часть! На высоте 104 у меня три орудия с десятью солдатами, которые могут использоваться как пехотинцы. Но они нужны мне для двух орудий, которые с начала января были переведены в город. И там стоят как противотанковые пушки для обстрела прямой наводкой. Поскольку у вас нет непрерывной пехотной линии, то не будет ни дня без потерь!

Звонит телефон. Гольц некоторое время слушает.

— Да, да, да, вырисовывается совершенно четко, господин полковник! Фон Розен вперед? Так точно, господин полковник! Конец связи! — Гольц снова поворачивается к Петерсу. — Только что я узнал, наши две пушки в городе сегодня утром были засыпаны в третий раз. Удалось раскопать и восстановить только одну.

Впервые Виссе чувствует, что Гольц обращается к нему лично.

— Лейтенант Аккерман вчера погиб! Ведь вы знаете об этом?

— Нет, господин майор! Лейтенант Аккерман? Он всегда был в хорошем настроении и так уверен…

Так, словно каждое воспоминание причиняет ему боль, майор отрицательно качает головой и быстро продолжает.

Сегодня обер-лейтенант Хеннеберг, командир расчета орудия, был засыпан и тяжело ранен. Наш офицер-вестовой при полку, капитан фон Розен, был направлен на передовую! — Он говорит тем самым: так вот до чего дошло. — Обер-лейтенант Фурман, с которым вы приняли батарею, когда пришли к нам, погиб со всеми людьми 71-й пехотной дивизии!

Виссе вспыхивает. «Почему он говорит об этом с такой горечью? Разве я виноват?» Гольц возвращается к оценке положения.

— С сегодняшнего утра наши позиции подвергаются сильному артиллерийскому и минометному огню! Похоже, что 62-я армия готовится к атаке против нас! А с востока Иваны прорываются к нам через Сталинградский! Прослеживается совершенно ясное намерение. Они прорываются прямо друг на друга, попытаются столкнуться на Татарском валу и расколоть на две части нашу армию от Волги в восточно-западном направлении. Он им еще слишком велик, этот кусок целиком, и слишком взаимосвязан, чтобы его проглотить.

— Но сейчас все иллюзии окончательно рассеялись, и нам нужно делать ноги, если мы еще сможем убраться из этой местности, господин капитан! — призывает Куновски, возвращаясь вместе с Виссе к бункеру. — В любой момент Иваны могут нагрянуть сюда!

— Это может занять несколько дней, Куновски! Русские хотят пойти наверняка и больше ни на что другое не пойдут. Они знают, что у нас есть из артиллерии!

— То есть, это означает, господин капитан, что вы хотите действительно продолжать играть в войну с нашими пугалами? В 100-й истребительной вы развязываете руки своим людям. Они уже создают отряды для бегства.

— Это означает, что я тоже должен заботиться о своих людях, пока они у меня есть! Я, конечно, никого ни секунды не удерживаю, пусть идут, куда хотят!

— Ну да! — вздыхает Куновски. — Если вы так считаете, господин капитан!

«Огонь!» — повторяет эхо через туманный влажный овраг. К каждому орудию подходят всего лишь три человека, а для крупного миномета это маловато. Они помогают друг другу и готовят одно орудие за другим к стрельбе.

«На 1200 меньше, стрекоза 300. Три заряда, прицел 268. Сообщить о готовности!»

Вахмистр, который изображает батарейного офицера и дает его команды, спрашивает Виссе:

— Что случилось, господин капитан? Почему мы не стреляем по Сталинграду, а бьем на юго-запад? Ведь в городе должны идти тяжелые бои!

— Для нас фронт с запада ближе, чем с востока!

Фельдфебель минометной батареи сложил все документы в своем бункере в папки рядом с печью. Куновски осматривается.

— Мне кажется, что вы собираетесь уезжать, пока Иваны не пожаловали к вам в гости! — А вы? — Куновски смотрит на Виссе. — Как, по-вашему, какой маршрут был бы лучше всего, господин капитан?

— Думаю, самое лучшее было бы пробиваться в направлении Карповки до Дона, там по льду и дальше на Ростов! — предлагает Виссе.

— Вот так мы и пойдем! — признается фельдфебель.

— Но мелкими группами! — напоминает капитан. — Не более шести человек! У них скорее будет возможность проскользнуть у Иванов между пальцев!

— А когда? — спрашивает фельдфебель. Куновски окидывает Виссе искоса взглядом и со вздохом отвечает:

— У нас еще множество дел! Наш приказ о выступлении еще не подписан! — саркастически добавляет он. Виссе дает каждому по упаковке кекса.

— Я приказал разделить неприкосновенный запас! Если нам больше никогда не удастся побывать здесь, то можете взглянуть и под это. — Он слегка приподнимает одну из балок перекрытия бункера, под ней в земляной насыпи отверстие. — Может быть, я позабуду там что-нибудь для вас!

Все приближается к концу, медленно и мучительно. Воздух наполнен влажным, пробирающим до костей холодом, который постепенно пробирается под одежду к телу, так что человек весь дрожит и его зубы стучат от стужи.

«Мысли скользят. Впечатления складываются по значению, а не по времени. Русские безобидны. Небольшие неудобства даже интересны. Вот холод и голод — они ужасны. Голод.

Лежишь ли, стоишь или ходишь, пустой желудок болит. Ходить и двигаться вообще не следует, потому что чувствуешь при этом, как с каждым шагом из тела утекают силы. Только одна лишь мысль о еде или вид жующего рта вызывают резкие жгучие судороги. Это слабость. Непрерывное состояние тупой боли в голове и чувства дурноты. Движения рук, словно ты плывешь. Ноги не поднимаются от земли, и при каждом необдуманном шаге теряешь равновесие.

Эти неуверенные шаги изо дня в день, и удивление тому, что все еще продолжается и даже есть светлые моменты, когда реагируешь энергично и вообще не обращаешь внимания на тупую головную боль. Но ты чувствуешь, как желудочный сок истончает собственное тело, растворяет его и уничтожает. Самое ужасное то, что день и ночь и в любом положении желудок давит, словно огромный камень в животе».

Они договорились, точно по часам, через каждые полчаса класть в рот по кексу, чтобы таким образом дожить до полудня. Виссе даже удается жевать каждый кусочек в течение получаса. Он медленно растапливает полузамерзшие кексы во рту, чтобы как можно дольше держать на языке полурастворившуюся кашицу.

Кремер придерживается другой тактики. Он непрерывно двигает пустым ртом и делает жевательные и глотательные движения, пока не настанет очередь следующего кекса.

— Самое умное было бы удрать отсюда сразу! — говорит Виссе. — Но вот так удирать тайком и исподтишка! — Он качает головой. — Мне следовало бы явиться к Петерсу и Гольцу и сказать им в лицо: «Все бессмысленно, поэтому я выхожу из игры и попытаюсь пробиться, пока еще есть шанс!»