Чтение онлайн

сулил пророк, покинув Назарет.

Подавши знак — внимай ответным знакам,

отыскивай предметам имена;

едва ли снег — всего лишь прах небесный,

снег это в той же мере тишина.

Раздельность наша — общее несчастье,

вдоль воздуха начертанный разрез.

Листвы предел и воздуха границу

стирает ветер на шатре небес.

Границы между нами исчезают,

пускай в словах еще живут пока —

но всякому воздастся по заслугам,

когда придет по родине тоска.

VI Ножи с утра поют, прильнув к точилу,

забой скота: утеха велика,

и ветер гладит заскорузлый фартук

готового к работе мясника.

Веревка стянута — язык наружу,

спадают хлопья пены с бычьих морд,

сосед готовит соль, душистый перец,

уж он-то видит: туша — высший сорт.

Примета есть, что мертвецы легчают.

Здесь жизни жизнь всерьез и не впервой

— кто ныне взвешен, тот не защитится! —

решительный удар наносит свой.

И тотчас же, до трапезы дорвавшись,

к кровавым лужам припадают псы,

покуда те не станут черной коркой

в ближайшие вечерние часы.

И кровь тогда твои окрасит щеки,

твой первый стыд, и мысли о судьбе:

кровавый ливер ясно повествует

о будущем твоем — тебе, тебе.

Вот вырезка, вот кости мозговые,

а вот ты сам: у вас удел один.

Одежду предков на забытой прялке

затягивают нити паутин.

Глаза возводишь — прочь уходят годы,

тускнеют быстро юных лиц черты,

стоят в веночках из цветов поддельных

над бойней деревянные кресты.

VII С утра под праздник вся семья помылась,

дом выскоблен снаружи и внутри,

и от соломинок в руках детишек

блестящие взлетают пузыри.

Село танцует: веселятся маски,

наряжены пшеничные снопы

в знак завершенья сбора урожая,

и музыка плывет поверх толпы.

Гармоника губная дудке вторит.

Ночь, как топор, обрушится вот-вот.

Горбун дает свой горб на счастье тронуть

любому, и мечтает идиот.

Горит костер, труды и дни венчая:

и семена, и искры сообща

взлетают к звездам, к месяцу — с надеждой,

вознагражденья в небесах ища.

А в ельнике — стрельба; шальная пуля

свистит, кому-то череп раскроя,

и этот кто-то падает, и тело

в себя приемлет рыхлая хвоя.

Прощальный танец и жандармов топот

окутаны густеющею тьмой,

и скорбно через поросль можжевела

бредет последний пьяница домой.

Во мраке жутко плещутся гирлянды,

бумажный шорох длится без конца,

по опустевшим лавкам бродит ветер

и шелестит оберткой леденца.

VIII Не выдумала ль я озера эти

и реку! С горным кряжем — кто знаком?

Идущий семимильными шагами

возьмет ли карлика проводником?

Ты хочешь знать и материк, и адрес?

Возьми упряжку лучшую свою,

но, даже целый свет в слезах объехав,

ты в этом не окажешься краю.

Так что зовет нас, в жилах ужас множа,

когда цветы цветут со всех сторон?

Кровь тишиной наполнена — но грозно

грохочет погребальный перезвон.

Что нам слепые окна сел забытых,

парша, овчина, выдел старику?

Нам все, что чуждо, повстречать вплотную

еще придется на своем веку.

Что нам ночные лошади и волки,

огонь в горах и рога трубный глас?

Мы шли к иным, совсем несхожим целям,

совсем иное убивало нас.

И нам в конце концов, какое дело

до звезд, до багровеющей луны?

Покуда страны рушатся и гибнут,

мы, как мечта, в себя обращены.

Закон, порядок — есть ли в самом деле?

И лист, и камень — в чьей найдем руке?