Чтение онлайн

Злюсь.

– В кулуарах, в будуарах!.. Тебе не кажется, что скоро вся наука будет делаться в кулуарах?

– По-твоему, лучше, если завтра весь институт встанет на уши?

Дорофеев внимательно смотрит на нас обоих.

– Это я настоял на том, чтобы вынести данный вопрос на обсуждение ученого совета. И знаете для чего? Для того, чтобы эта история не превратилась в легенду, а стала научным фактом.

Лиегис фыркает.

– Теперь она даже запротоколирована...

– Нет, Константин Эдуардович, - вдруг произносит Моторин, - я, разумеется, не записал в протокол ни слова. У меня есть вопрос к товарищу Дорофееву. Скажите, Николай Евгеньевич, а зачем вам лично так необходимо было вынести эти рисунки на обсуждение ученого совета? Ведь вы к этой истории непричастны, - и бросает многозначительный взгляд в сторону Лиегиса.

А этот Моторин-то - гусь! Я уже не впервые замечаю, что он при любом удобном случае пытается дискредитировать Дорофеева в моих глазах. И на тебе - прямой выпад. А ведь очень удобный случай...

Дорофеев бледнеет. Лиегис морщится, как от зубной боли ему неприятно, и эта реакция сбивает Моторина с толку. Он, кажется, надеялся, что Костя его поддержит. Дурак. Костя, разумеется, оберегает свое реноме замдиректора по науке, но не настолько, чтобы поддерживать конъюнктурщиков.

Надо как-то сгладить остроту момента. Интонации - только официальные!

– Сергей Дмитриевич, вы, кажется, говорили мне, что в те полтора часа система выводила какие-то файлы на магнитную ленту.

Заодно даю понять Моторину и Лиегису, что беру на себя часть ответственности за вынесение вопроса на обсуждение.

– Да, если товарищ Никешкин меня правильно информировал.

Все, теперь мне следует полностью взять инициативу на себя.

– Товарищ Лебедев, будьте добры, сядьте поближе... Скажите, выводилась ли какая-либо информация на магнитную ленту в процессе аварийного функционирования системы?

Лебедев молчит.

– Мы ждем ответа.

Дорофеев смотрит в пол и кривит губы.

– Да, выводилась, - наконец выдавливает из себя Лебедев.

– Где эта лента сейчас?

– На стеллаже. Но, к сожалению, на ней ничего нет. Вернее нет той информации, которая выводилась позавчера.

– Вот как. И куда же она делась?

– Андрей Иванович, - Лебедев умоляюще поднимает глаза, я - идиот! Понимаете, это была лента с резервной копией системного диска. Машина ее испортила, я испугался скандала и сразу после того, как машина остановилась, перезапустил систему и вывел на эту ленту системный диск... У меня и так последнее время одни неприятности, а тут... В общем, идиот!

Так вот она, разгадка загадочного поведения Лебедева!

– И вы сказали об этом Дорофееву только сегодня утром?

– Да. Мало того, я попросил его отдать мне рисунки, либо их уничтожить.

– Почему?

– Да потому, что никаких доказательств того, что эти рисунки не состряпаны мной, у меня нет! Была бы лента ладно. А рисунки - это ерунда.

– Но теперь-то выяснилось, что не ерунда.

– Выяснилось, что я решаю этюды в рабочее время, да еще с привлечением подпольных шахматных программ.

– Но вы-то сами как оцениваете происшествие?

– Не знаю... Работали три программы: моя, Никешкина и шахматная. На экране, естественно, была доска. Каким образом вывелись рисунки, я понятия не имею! Может быть в памяти осталось что-то от распознавателей образов из команды Геннадия Ивановича... Все это как-то скрестилось...

– У нас все вытирают за собой!
– стонет Курицын.

Испугался, что интеллект ляжет пятном на его репутацию...

– Так, - делаю решительное лицо и кладу ладонь на стол. Вот что: через пятнадцать минут кассета с той магнитной лентой должна лежать здесь. Возможно, есть способ восстановления старых записей. Вы меня поняли?

Лебедева будто волной смыло.

– Картинки прошу собрать и передать мне... Все?

– Шесть штук, - Дорофеев протягивает стопку.

– Вот и отлично. Ну, что же, коллеги, пора закругляться. Время - к десяти, да и, если говорить честно, мы не очень готовы обсуждать вопрос на содержательном уровне. Однако, имеется аспект, который нуждается в немедленном обсуждении. Как известно, ученый совет является, так сказать, законодательным органом института, и от того, какую позицию мы займем, многое зависит. Мы должны выработать некую линию поведения. Шила в мешке не утаишь, и стараниями товарища Никешкина происшествие непременно станет, если уже не стало, достоянием гласности. Но дело даже не в этом. Дело в том, достаточно ли у нас оснований, чтобы обсуждать вопрос серьезно, то есть считать, что данное происшествие имеет то или иное научное значение. Если да, то необходимо предпринимать какие-то усилия для изучения феномена, а если нет.., то нет. Но если все-таки да, то решение нужно принимать сейчас. Какие будут мнения?

Первым откликается Дорофеев:

– Как я понял, в случае положительного решения мы предпримем некие коллективные усилия?

– Совершенно справедливо.

– А если нет?

Я улыбаюсь:

– Тогда каждый будет действовать в соответствии со своими представлениями о научной этике.

– Но рисунки останутся у вас?

Вот упрямый черт!

– Мы померяемся представлениями - у кого они больше, тот и возьмет себе рисунки.

– Угу.., - Лиегис задумчиво теребит кончик носа, - ну и ну-у... Вот вам аналогичный случай: вчера мой внук принес домой полведра лягушек и на вопрос "зачем?" ответил, что собирается проводить научные опыты. Я его похвалил и только потом удивился: где в центре города он добыл такое количество лягушек? Спросил, а он говорит, что в подвале нашего дома... Я не поверил, полез в подвал, а там, действительно, этих лягушек - тьма!.. Так вот, наука - это хорошо, но сначала объясните, откуда в подвале лягушки? Лягушки живут в болоте!

– А в твоем подвале нет болота?
– интересуется Нестеренко.

– Болота там нет, но, в общем сыровато, и комары летают тучами.

Базар! Прекращаю:

– Вы это к чему, Константин Эдуардович?

– Да так, к слову пришлось.., - он мотает головой. Бр-р-р! Полведра!..
– поворачивается к Лебедеву.
– Скажите, а раньше кто-нибудь пробовал рисовать картинки на графопостроителе? Лебедев? Только честно.

– Я - честно, а вы мне - выговор.

– Да нет, ну что вы! Слово кабальеро!

– Это меняет дело. Примерно год назад мы нарисовали портрет Хеменгуэя.

– И как, хорошо получилось?
– очень живо осведомился Лиегис.
– Портретное сходство было?

– Было, но не очень. На этих рисунках гораздо лучше.

– Хм!..

– Константин Эдуардович, меня не покидает ощущение, что вы кого-то подозреваете в аморальном поступке.

– А что прикажете делать? В чудеса не верю.

– Но лягушки-то в подвале действительно были - этого ты не станешь отрицать?
– говорит Нестеренко.

– Да, были! Я видел их собственными глазами. А здесь нет. Покажите мне подвал, откуда взялись эти "лягушки", - он делает жест на стопку рисунков.

– А если Лебедев даст торжественнее клятву, что не причастен к созданию Данных м-м-м...

– В науке клятвы ничего не значат. Мне нужны доказательства. Пусть этюд, пусть все остальное, но объективно у него было три часа времени, а за три часа можно ого-го!...

Замечаю движение руки Голубина, как будто он собрался что-то сказать, а потом передумал.