Чтение онлайн

Гана натягивала блузку и юбку, и кивала, и ловила каждое Сурменино слово, чтобы ни в чем не ошибиться.

— А дома я еще дам тебе цветок амаранта, щирицу белую, будешь при себе носить, вот увидишь, до чего душистой станешь. Он-то точно учует.

Гана радостно рассмеялась и промурлыкала вполголоса копаницкую песенку:

— Верно, верно, — кивала Сурмена.

Пламя керосиновой лампы, висевшей над озерцом, освещало всю эту поразительную сцену и двух ее участниц. Дора смотрела на них как завороженная. А несколько месяцев спустя она опять едва верила своим глазам, когда Гану — разодетую, в свадебном наряде, с высоким венцом из цветов на голове — вел в Грозенкове к алтарю один из младших Липта-ков. Почудилось ей — или и впрямь Сурмена с Ганой улыбались тогда друг другу не так, как остальные?

Дора вспомнила об этом, впервые прочитав приговоры Катержине Дивокой и Зузке Полашке. А потом вспоминала еще не раз, когда наталкивалась на подобные же случаи, показывавшие искусство любовной магии житковских женщин.

Например, на найденную в метрической книге запись о том, что внучка Зузки Полашки, Мария Юрачка, удачно вышла замуж за богатого селянина аж из Ганы [11] , которого она приглядела на какой-то ярмарке… Или когда ей попался документ об эксгумации Марииной сестры, которую все звали Перханя. Она умерла прежде своего молодого любовника и ходила к нему по ночам, желая уморить, до тех пор, пока ее не вытащили из могилы и не пробили ей сердце колом, потому что думали, будто она — вампир. Рассказывали, что щеки у нее были розовые, а волосы и ногти росли даже в гробу, хоть она и пролежала в земле больше трех недель… Или когда услышала историю о некоем фабриканте из Йиглавы, лечить которого позвали однажды Дорку Габргелову, дочку Марииной дочери Катержины. Так она его так вылечила, что он ездил потом к ней каждое лето и не мог оторваться от нее до самой ее смерти. И сегодня еще в Копаницах вспоминают, что он бегал за ней, точно собачонка, и не видел и не слышал других женщин — настолько был ею околдован. А еще говорят, что, когда Дорка Габргелова умерла, ее дочка и наследница Анка копала землю возле их дома под новую грядку и в месте, обращенном к Йиглаве, нашла прядь волос точь-в-точь таких, как у того йиглавского молодца. И только после того, как она те волосы сожгла, перестало его тянуть в Копаницы.

Дора опять кликнула по клавише, и из другой папки вывалилось большое изображение родословного дерева.

Она медленно вела курсор от Катержины Сганелки и Катержины Дивокой к Зузке По-лашке, от нее — к Марии Юрачке, которая по-еле смерти мужа вернулась в Житковую, чтобы в конце восемнадцатого века передать свое имущество дочери Катержине, а та потом — обеим своим дочерям, Марине Горчиковой и Дорке Габргеловой. Нити родословных вились дальше, к девятнадцатому веку, где добирались до дочери Марины, Анны Стругар-ки по прозвищу Волосатая, ставшей повитухой, что была известна далеко за пределами Копаниц. Это именно она подарила в начале двадцатого века жизнь дочери Ирме, сманившей и уведшей из прежней семьи своего мужа Яна, чего ведуньи из рода Годуликов так ей никогда и не простили; Ирма до сих пор жила на пустоши Черная, мимо которой Дора каждую пятницу топала наверх, к себе домой, в Бедовую.

Другая же ветвь тянулась от Дорки к Анке, про которую говорили, будто в своих предсказаниях она не ошиблась ни единого разу. Она якобы и Первую мировую предвидела и даже перечислила те семьи из Грозенкова, что потеряют на ней своих сыновей. Багларка как-то сказала Доре, что слова ее сбылись тютелька в тютельку: она, мол, назвала всех тогдашних грозенковских ребят, причем некоторые из них были еще младенцами, а иные и вовсе пока не родились, — а теперь все они записаны на памятнике павшим воинам на городской площади. Всего несколько имен не увидела тогда Анка, и были это имена ее собственных зятя и внуков. О ее дочерях, Пагачене и Юстине, говорили, что они унаследовали от своей матери не только умение лечить: якобы стоило им лишь в глаза человеку глянуть, как они всю правду о нем видели. Болезни, несчастья, обиды, события прошлые и будущие. Никто не мог скрыть от них свои тайны. Когда Дора вспоминает Сурменины глаза, которые вроде бы были в точности такими же, как у ее матери Юстины, и которые могли впиться в человека, словно две черные пиявки, она верит, что это правда.

Дора опять взглянула на родословное дерево. От Юстины Рухаровой тянулись последние две веточки — к ее дочерям Сурмене и Ирене Идесовой.

Прямо под ними стояло ее, Дорино, имя. А с ней-то самой как быть?

Она бы покривила душой, если бы сказала, что всегда знала свое место в этой длинной, через века протянувшейся цепи имен и фамилий. Кто-то мог бы назвать ее последним прямым потомком житковских ведуний. Но это не так. В ней, Доре, не дремлет ничего из того, чем прославились женщины их рода, она не разбирается в травах, не умеет врачевать, не видит будущее. Сурмена не сделала ее своей наследницей и не научила тому, что умела сама. Поэтому Дора была другой, недоверчивой и переполненной подозрительными вопросами, услышанными ею внизу, в Грозенкове. Так что позднее ей пришлось в одиночку упорно отыскивать свою роль во всем этом. Долгие годы она ничего не знала и блуждала в темноте. Но потом, со временем, сны указали ей путь.

Это началось, когда как-то под утро она проснулась, все еще слыша в голове крик Катержины Сганелки. Дора смотрела на потолок темной комнаты и мучительно размышляла о том, почему взбудораженная фантазия не дает нормально выспаться именно ей. И, разбираясь в своих мыслях, она вдруг поняла, что для простых фантазий в ее снах слишком уж много деталей и что она слишком уж точно чувствует, что именно переживали люди, умершие несколько веков назад. И тогда она впервые задалась вопросом — а обычные ли это сны? Может, ее терзает не буйное воображение, а крохотные остатки того знания, которым владели ее предшественницы, осколки дара ведуний? Что, если внутри нее вибрирует их общее наследие, общее знание, переданное ей сквозь столетия от Катержины Сганелки — через Сурмену, через мать? И в тот миг, когда она подумала об этом, ей показалось, что она подобрала ключ к давно запертой двери. Стоило этой двери открыться, как Дора осознала свою истинную роль и поняла, что именно от нее требуется и какой вклад она может внести. Она единственная стоит на границе между этими двумя столь различными мирами — да, одной ногой в науке, но вместе с тем ощущая прочную связь с самой сердцевиной жизни ведуний. Ее задача, сказала она себе, выяснить судьбы всех женщин их рода, извлечь их истории из тьмы прошлого, а главное — поведать миру о их необычайном искусстве, которое недруги пытались веками стереть с лица Копаниц. Это она должна позаботиться о том, чтобы их наследие не пропало.

Той ночью ей неимоверно полегчало. Отныне она знала, что ее имя недаром стоит в конце родословной.

Дора снова вгляделась в раскинувшуюся сеть ниточек, ведущих к разным именам.

Эта генеалогическая драгоценность была Дориным секретом. До сих пор ее не видел никто, кроме нее.

Вначале она работала над родословной, потому что хотела использовать ее в дипломе, но потом, всматриваясь в свое имя, сиротливо торчащее на последней строчке, отказалась от этой затеи. Она решила так не только потому, что не захотела прилюдно стирать семейное грязное белье, но в основном потому, что опасалась, как бы против ее работы не были выдвинуты обвинения в личной заинтересованности и предвзятости, а аттестационная комиссия вполне могла пойти на это.

Она была уверена, что поступила правильно, оставив свою тайну при себе.

От размышлений ее отвлек официант. Она кивнула в ответ на его вежливый вопрос, заказав очередную рюмку. Только сейчас она поняла, как сильно болят у нее глаза от долгого чтения и от света дисплея. Дора устало помассировала веки.

Подняв взгляд, она заметила, что из другого угла зала на нее внимательно смотрит какой-то мужчина. Сначала его пристальный взгляд напутал Дору, но затем уголки ее губ растянула застенчивая улыбка.

Откровенно говоря, она бы изумилась, если бы ее ожидания оправдались. Или, по крайней мере, сильно бы удивилась. Вот сколько раз в жизни случалось так, чтобы наутро она не бывала разочарована? Два, три? Да и то…

Но они же делают это нарочно, назло ей, они все хотят одного, как только за ними закрывается дверь спальни, они штурмуют ее, как солдаты, как роботы, они раскатывают и мнут ее, точно тесто, неуклюже, грязно, без малейшей фантазии шарят по ней лапами, сопят, спеша скорее проникнуть внутрь, скорее, скорее, словно гончие. И все ее полное надежд ожидание, что они разбудят в ней страсть, тают, как снежинка над пламенем, и она не ощущает ничего, кроме сильнейшего смущения от неловких метаний потного мужского тела, в которых нет ни чуточки аккуратности, ни чуточки утонченности, это тело совершенно не стремится к тому, чтобы их бока слились в едином ритме, чтобы в ней зародилась наконец уверенность: да, получается, все-таки получается, вот-вот, это оно! Никто из этих мужчин даже не пытается дать ей эту уверенность, они безразличны к ней, они просто хотят, чтобы она была здесь, она — тело с раскрытой вагиной, и ничего больше.

Так происходит почти всегда: вот уже, даже раньше, чем исчезает надежда, все кончается, они зачехляют свое оружие, отваливаются, закуривают или принимаются гордо похлопывать ее по бедру, восхищаясь добротно сделанной работой, а она смотрит в потолок, и в ней постепенно нарастает злость по отношению к себе самой, к тому, какая она… ну почему ей такое не нравится, почему она непохожа на других женщин, короче говоря, почему ее не устраивает то, что предлагают ей эти мужчины, почему ей хочется встать и убежать, выбежать из комнаты, остро пропахшей их общими выделениями, и бежать до тех пор, пока она не устанет настолько, чтобы можно было не думать вообще ни о чем, даже о себе, о своей ненормальности, своей извращенности, от которой ей так плохо, ни даже о них, об этих убогих, что раз за разом доказывают ей, что все бесполезно, все не имеет смысла?