Чтение онлайн

Якубек хмурился.

— Ну ладно, — устало сказала Дора, снимая рюкзак со спины.

Лицо Якубека прояснилось. Он взялся за лямки рюкзака и с помощью Доры надел их себе на плечи. От его тяжести мальчик с восторгом крякнул. Там же бутылки с молоком, подумала Дора.

После этого они, довольные, зашагали к дому. Для них начинались выходные — такие же, как всегда.

Через три дня, в понедельник утром, Дора вновь позвонила в дверь архива. Ей ответил знакомый голос. Как обычно, она поднялась на третий этаж.

— Сегодня, наверное, мой последний раз, — сказала она архивариусу, получая том с делом Сурмены. Пару минут спустя она уже пролистывала его, чтобы дойти до последних страниц, которые еще не просмотрела.

192

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА:

дело Сурменовой Терезии

Подготовил: тайный осведомитель Маслёнок

Сообщаю, что в воскресенье 10 октября 1977 г. пациентку Сурменову Терезию посетила упоминавшаяся ранее Идесова Дора, ее племянница. Вышеназванная предъявила все необходимые документы, на основании которых дежурная сестра тов. Фролкова Эва разрешила ей посещение. Пациентка находилась в устойчиво стабильном состоянии, соответствующем последствиям эл. терапии.

Посещение продолжительностью 40 минут (Идесова явилась за % часа до конца времени посещений) прошло гладко. Пациентка и посетительница встретились в комнате для свиданий и находились под постоянным контролем персонала. Идесова несколько раз пыталась заговаривать с Сурменовой, но та была не в состоянии отвечать ей из-за воздействия седативных препаратов, которые ей всегда вводят на выходные. Со слов дежурной сестры, однако, пациентка проявляла чрезвычайное беспокойство. Идесова уходила, явно потрясенная ее состоянием, и задавала сестре вопросы, на которые ей было отвечено, что Сурменова — тяжелый психотический случай и что улучшения ее состояния не ожидается. Так как Идесову ответ не удовлетворил, сестра порекомендовала ей проконсультироваться по телефону с лечащим врачом. Телефонный разговор состоялся в понедельник. Идесовой было подробно разъяснено протекание опасного психического заболевания, которым страдает Сурменова, что рассеяло сомнения звонившей. По окончании времени посещений беспокойство пациентки усилилось, ввиду чего ей была внутримышечно введена еще одна доза седативных препаратов. Тем не менее в течение нескольких дней после посещения Идесовой у нее наблюдается повышенное беспокойство. Назначено соответствующее медикаментозное лечение.

Дору вновь охватило чувство вины, которое ей удалось было отогнать от себя за выходные с Якубеком. Хватило одного только документа — и оно вернулось.

Перед ее глазами опять встала Сурмена — такая, какой она впервые увидела ее спустя три года. Дора едва ее узнала. Трясущуюся старуху в больничной одежде вместо цветастого копаницкого наряда, в каком она ее помнила. Сморщенную женщину, которая без ее помощи не доковыляла бы даже до стола посреди комнаты для свиданий.

Дора тогда пришла в ужас. Она конечно же ожидала встретить больного человека, но не думала, что увидит развалину с лицом, которое лишь отдаленно напоминало Сурмени-но. Несчастная словно не понимала, что перед ней Дора, которая наконец-то здесь, которая нашла ее и добилась, чтобы спустя столько лет им наконец позволили встретиться. Да и то благодаря чистой случайности. Если бы к ним на Бедовую не заехал Баглар, предложивший подвезти Дору с братом в Брно, она бы не сумела вернуть Якубека в учреждение пораньше и не успела бы на автобус до Кромержижа. После той их короткой встречи, на обратном пути в Брно, она неотвязно думала о том, что же могло случиться за эти без малого четыре года, пока они не виделись.

Она знала, что Сурмене недавно уже стукнуло шестьдесят семь. Хотя так бывает не всегда, но все-таки надо учитывать, что в этом возрасте человек может очень быстро стать тенью себя прежнего.

Она вспомнила участливый мягкий голос Калоусека, который на следующий день говорил с ней по телефону как с ребенком.

— Наука с этим еще не умеет справляться, поверьте мне, этим занимаются десятки коллективов врачей у нас и в Советском Союзе. И я был бы рад, если бы были получены какие-то однозначные результаты, вы даже представить себе не можете, как я был бы рад. Я мог бы сообщать родственникам что-то более конкретное. Думаете, это так просто? Изо дня в день не находить объяснения для измученной семьи? Не давать никакого утешения страдающему пациенту? Кроме лекарств, конечно… Но, к сожалению, мозг остается для нас большой загадкой. Единственное, что я могу вам сказать, это что случай вашей тети в общем-то распространенный. Здоровый человек постепенно становится кем-то другим, болезнь прогрессирует, то быстрее, то медленнее… и медикаменты могут повлиять на этот процесс лишь частично. Многое здесь зависит от самого пациента, от того, насколько он восприимчив к лекарствам. Иногда, как в случае вашей тети, он к ним невосприимчив, и болезнь быстро вступает в конечную стадию. Вы же видели тетю. И наверняка вы у нас в отделении заметили и других таких же — разве нет? Ну вот, заметили. Но в одном я могу вас уверить: ваша тетя не страдает. Ей в данный момент абсолютно всё безразлично, и вы в том числе. Она утратила способность логически мыслить, не воспринимает время и людей вокруг, мир для нее не существует. Нет, этого уже не поправить. Мне очень жаль, но попытайтесь взглянуть на вещи с лучшей стороны: она, в сущности, всем довольна. Болезнь, которой она страдает, хотя бы в этом милосердна… Уверяю вас, это так, просто такова жизнь…

Мерзавец. Он убедил ее. Впрочем, она не поленилась раздобыть доступную литературу, и ей было совсем невесело узнавать факты о диагнозе Сурмены.

Так что она смирилась.

Может быть, раньше, чем следовало, но на нее, кроме болезни Сурмены, в то время свалилось столько забот: новая работа, жизнь в незнакомом городе, привыкание к Якубеку и их нелегкие переезды с места на место, дом в Житковой… она едва справлялась со всем этим. На то, чтобы усомниться в словах Калоусека, уже просто не оставалось сил.

После той первой встречи Дора еще несколько раз посетила Сурмену, в последний раз весной 1979 года.

Солнце тогда пригревало вовсю, и в парке вокруг лечебницы гуляли пациенты в застиранных больничных халатах — одни или в сопровождении своих посетителей. Поэтому Дора поддалась искушению и попросила сестру отпустить Сурмену на прогулку с ней. И ее отпустили. Как видно, знали, что при ее состоянии бояться нечего.

Дора медленно довела ее до лифта, они спустились вниз и по гравиевой дорожке дошли до скамейки под распускающимися липами. Воздух пах совершенно упоительно, и в кронах деревьев над ними жужжали насекомые. Дора вспоминала, как была рада тому, что они просто сидят рядом, что она может держать в своей ладони беспокойную руку Сурмены, вдыхая аромат лип и наслаждаясь солнечными лучами, которые она впитывала всеми порами.

Она никак не ожидала, что Сурмена вдруг придет в такое сильное возбуждение.

Все началось с дрожи. Не той постоянной, как говорили, из-за болезни Паркинсона, при которой ее конечности ритмично подрагивали, но другой, намного более сильной, накатывавшей на нее волнами и заставлявшей ее лихорадочно сжимать костяшки пальцев Доры. Та мигом стряхнула с себя чувство упоения природой и испуганно уставилась на Сурмену.

По лицу женщины стали пробегать мелкие судороги, уголки губ расползались в гримасе, что искривляла ее рот, а после исчезала, — и так несколько раз подряд. Дора опустилась на колени, чтобы лучше видеть Сурмену, спрашивала, что с ней, снова и снова, как будто ждала, что Сурмена, до тех пор безмолвствовавшая, ей ответит. И та, к ее удивлению, действительно ответила.

— Не ходи, — слетело с ее губ — а может, Дора, одурманенная весенним солнцем, внушила себе это, теперь она уже точно не знает.

— Не ходи! — вот что, как подумалось Доре, сказала ей Сурмена, хотя у нее и в мыслях не было куда-то идти, настолько парализовала ее неожиданная перемена в состоянии больной. Впрочем, кто знает, может быть, перемена наступила не только в состоянии Сурмены, может быть, и она, Дора, погрузилась в некий сон, мистические галлюцинации, когда обе они сблизились настолько, что одна смогла передать другой то, что позже было записано корявым неровным почерком, все еще несшем на себе следы нервного возбуждения, в Дорином дневнике? Кто знает… Так или иначе, но это случилось, и Дора несколько минут ловила слова, искаженные хрипотой в голосе, что рвался из щели между обычно плотно сжатыми губами, — слова настолько обрывочные, что казалось, будто Сурмену ими тошнит.

Время посещений, должно быть, давно истекло, потому что хрипение Сурмены прервали сестра с санитаром, которые их искали. И правда, парк уже опустел, пациенты, видимо, вернулись в свои корпуса, но Дора поняла это, только когда все кончилось. Когда санитар грубо схватил Сурмену, как ни кричала Дора, чтобы он ее не трогал. Схватил в охапку, словно мешок, и понес в корпус, не обращая на Дору никакого внимания. Сестра же тем временем преградила Доре путь и пронзительным фальцетом принялась вопить, что Дора нарушает правила посещения и режим пациентки, которую она раздражила, довела до нервного приступа и… А судорожно изогнувшаяся Сурмена — с вытаращенными глазами, с раскрытым беззубым ртом и беспомощно тянувшейся к ней рукой — исчезла за поворотом, и Дора потеряла ее из виду.

После этого сестра чуть ли не силой подвела Дору к проходной, откуда ее выставили за ворота, которые угрожающе захлопнулись у нее за спиной.

Через пару шагов, за углом высокой стены, Дора потеряла сознание — и не успела на автобус в Брно…

Отогнать тягостные воспоминания Доре удалось с большим трудом. Время неумолимо поджимало, и она со вздохом перешла к следующему документу.

207

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел