Чтение онлайн

15 марта 1964 года правительство Израиля во главе с Леви Эшколом решило выполнить завещание Жаботинского и перевезти его останки на родину. Его гроб и гроб его жены бчли переправлены в Израиль на самолете и погребены на горе Герцля в Иерусалиме в день 24-летия смерти подвижника. Могучий изгнанник, человек великой мечты, вернулся в страну своих стремлений и своей борьбы. «Надгробное слово», произнесенное Жаботинским в. 1904 году в честь Герцля, применимо и к нему самому:

«Он сжег себя на пылающем огне, На огне священнодействия ради Сиона; суждено ему сойти еще в пустыне – И в день освобождения мы передадим родине Только прах нашего великого избавителя…»

Он был одним из тех вечных певцов, песня которых продолжает звучать для всех поколений даже после того, как ее перестали петь. Говорят, что жизнь его была несчастлива. Это ошибка. У этого нового Самсона были другие понятия о счастье. Он никогда не искал тишины и легких дорог. Вся его жизнь была напряженной борьбой И битвой ради народа, он был счастлив даже в самые тяжелые минуты, потому что предвидел победу…

Тем не менее и его порой охватывали грустные мысли. Кто может знать пути нашего народа и секреты его мечтаний? Это трудный народ, зачастую неблагодарный, он не признает величия вождя, пока тот не прошел испытания в очищающем горниле. Кто знает, будет ли его влияние заметным и запомнится ли его имя будущим поколениям?

Такие мысли приходили Жаботинскому в часы его победы в 1917 году, после того как осуществилась его мечта о еврейском легионе. Вот, что он писал в «Слове о полку»:

«Поздно ночью, помню, я стоял один посреди большого двора, освещенного месяцем, и осматривался кругом со странным чувством. Низенькие бараки со всех сторон, в каждом по сотне молодых людей. Ведь это и есть тот самый еврейский легион, моя мечта, так дорого доставшаяся; и в конечном счете я здесь чужой, ничего не строю и не направляю. Совсем вроде сказки: дворец Аладдину построили незримые духи. Кто такой Аладдин? Никто и ничто. Случай подарил ему старую ржавую лампу, он хотел ее почистить, стал тереть тряпкой, вдруг явились духи и построили ему дворец. Но теперь дворец готов, он стоит и будет стоять, и никому больше не нужен Аладдин с его лампой. Я задумался и даже расфилософствовался. Может быть, все мы Аладдины, каждый замысел есть волшебная лампа, наделенная силой вызывать творящих духов. Надо только иметь терпение и скрести ржавчину, пока ты не станешь лишним. Может быть, в том и заключается настоящая победа, что победитель становится лишним».

Рассказ о жизни Жаботинского не заканчивается его безвестностью, ибо каждый камень в государстве Израиль кричит о победе его учения, и вся страна – памятник ему…

Зеев Жаботинский умер 4 августа 1940 года, но изучение его учения является не историческом поиском, а актуально и сегодня. Что главное в нем?

Всю жизнь Жаботинский считал себя учеником Герцля, «политическим» сионистом. Еврейский вопрос требует решения в международном масштабе, при участии великих держав. Ненависть к евреям бывает двух видов. Жаботинский видел различие между «антисемитизмом людей» – ненавистью рас и поколений, которую, может быть, удастся «смягчить» воспитанием, выкорчевыванием предрассудков, появлением «просвещенного поколения», и гораздо более опасным «антисемитизмом вещей», являющимся результатом объективной действительности разрушающегося экономически и социально мира. Этот антисемитизм угрожает подрывом самих основ существования еврейского народа в странах его рассеяния. Против него нет лекарства, исхода из «развалин» и возвращения народу самостоятельности на его исторической родине. «Гетто Восточной и Центральной Европы, – пишет он в книге «Фронт еврейского народа» (в 1940 г.), – уже давно приговорено к уничтожению. Никакое правительство, никакой режим, никакой ангел или черт не смогут превратить его в нечто, хоть немного напоминающее нормальную родину. Нет ни у кого теперь надежды, если не наступит решительное изменение в численных и этнических соотношениях». Чтобы это произошло, нужны определенные политические условия, «режим поселения», достойный этого названия, который сделает возможной репатриацию в Эрец-Исраэль. Жаботинский никогда не пренебрегал «практической работой» в Эрец-Исраэль. «Сионизм состоит – и таким ему придется быть и в будущем – на 90% из экономики и всего только на 10% из политики. Но эти 10% являются непременным условием нашего успеха», – утверждал он. Мелкие поселения в Эрец-Исраэль, неспособные создать нечто большее, чем меньшинство, то есть новое гетто, не дают никакого решения, и еврейские поселения не являются самоцелью, а инструментом в сионистской борьбе, «нашим политическим передовым отрядом». Для процесса поселения важен также фактор времени, и в этом вопросе Жаботинский поддерживал подход Герцля, который еще в речи на первом сионистском конгрессе (в 1897 году) выступал против «инфильтрации», то есть медленных темпов поселения, по которым в год прибывает 10 000 евреев и тогда для решения еврейского вопроса потребуется 900 лет.

Ревизионистское движение, основанное Жаботинским в 1925 году, чтобы добиться коренного изменения мандатного режима в Эрец-Исраэль, базировалось главным образом на активной деятельности при помощи политического давления. «В вопросах политики нет дружбы, – писал Жаботинский, – есть давление. Решает не доброе или плохое отношение власть имущих, а сила давления со стороны самих подданных… Даже самое малое улучшение в делах государства добывается только давлением и борьбой; и у кого нет энергии, смелости или способности и воли бороться, тот не добьется и самого малого улучшения, даже со стороны правительства, состоящего из наших лучших друзей».

Много лет вынашивал Жаботинский идею, на которую он возлагал большие надежды, – идею «петиции». Он сумел осуществить ее только в 1934 году. Евреи во всем мире призывались поставить свою подпись под петицией, которая будет публично и торжественно подана королю Англии и британскому парламенту, главам государств и парламентам стран, гражданами которых являются подписавшиеся; на протяжении многих месяцев еврейский мир будет охвачен волнением: в разных столицах состоятся массовые шествия, главы правительств и дипломатические представители примут делегации, волны симпатии охватят нееврейский мир. Жаботинский считал, что таким образом удастся заставить британское правительство выполнить свои обязательства согласно декларации Бальфура и мандату. Разумеется, что в основе принципа политического давления была вера в существование морали в мире, и Жаботинский, убежденный либерал образца XIX века, до конца жизни верил в человеческую мораль – даже когда в 30-е годы небо Европы затянулось тучами, сулящими жестокость и убийство. «Только одна сила в мире способна действовать, – говорил он, – сила морального давления. Мы, евреи, – самая могучая нация в мире, ибо мы обладаем этой силой и знаем, как ею пользоваться».

Жаботинский пытался научить людей своего поколения не только принципам, но и тактическим приемам, забытым евреями на протяжении многовекового изгнания. Еврей по самой своей сущности перестал настаивать на своих правах и требовать их осуществления. В результате привычки сгибаться и поклоняться, апологетика стала его второй натурой. Жаботинский ненавидел это пресмыкательство еврея диаспоры, это трусливое пожимание плечами и примирение с судьбой. Он не принимал еврейского «пусть так», и в этом отношении в нем было нечто от нееврея, глядящего глазами чужого на происходящее «дома», Хотя Жаботинский и не получил еврейского религиозного воспитания, он глубоко понимал смысл талмудического принципа, проиллюстрированного в его историческом романе «Самсон Назорей», который многие считали своего рода кодексом правил современного сионизма. Когда два брата пришли к судье Самсону, чтобы он разделил между ними урожай, он попросил их изложить свои требования. Старший потребовал все, а младший удовлетворялся половиной. «Значит, – сказал Самсон, – об одной половине спора нет, оба согласны, что она полагается старшему. Спор только о второй половине, ее мы и разделим поровну. Три четверти урожая старшему брату, младшему – четверть». Приговор вызвал недовольство. Тогда Самсон обратился к младшему брату: «Брат твой – обманщик; но ты – глупец, а это еще хуже. Сказал бы тоже: весь урожай мой! – получил бы свою половину. Когда тебя бьют дубинкой, хватай дубину, а не камышевую трость. Ступай, впредь будь умнее и научи этому остальных жителей твоего города, им это пригодится».

Жаботинский хорошо знал, что права не дают, их берут, и что не следует обходить молчанием ущемление прав. Бывает, что минутная уступка приводит к потере всего. Во время полемики вокруг плана раздела Эрец-Исраэль (1937 год) Жаботинский огорчался той легкостью, с которой некоторые из руководителей сионизма уступают наследие отцов. В речи для еврейского населения Эрец-Исраэль, записанной на пленку, он сказал: «Не говорите, что неважно, если мы– устно или на клочке бумаги откажемся от Хеврона, Шхема и Заиорданья, что этот отказ только пустое слово, и все это поймут. Не пренебрегайте силой отказа! Как случилось чудо двадцать лет назад, когда народы мира признали наше право на Эрец-Исраэль? Они тогда даже не знали, что мы на самом деле заинтересованы в стране. Они лишь знали, что на протяжении двух тысяч лет мы ни разу не отказались, и это решило дело».

Было еще одно «диаспорное» свойство, которое Жаботинский постоянно обсуждал, это нежелание «рассердить» неевреев, стремление «вести себя скромно» и «тихо» продолжать строительство. Он восставал против любых попыток затуманить цели сионизма. По его мнению, с того момента, когда официально было объявлено о политике «еврейского национального дома» и был утвержден мандат, не имело смысла затуманивать основы этого понятия. Наоборот – сионистское руководство должно было настаивать на всех своих правах И бороться за их осуществление. Любое умолчание все равно будет истолковано как отказ. Это расхождение в основном подходе привело к разрыву на 17 сионистском конгрессе после внесения ревизионистской партией проекта решения о «конечной цели» сионизма. Жаботинский, в отличие от Вейцмана, категорически требовал публичного заявления, что цель сионизма – создание еврейского большинства в Эрец-Ис-раэле по обе стороны Иордана. Расхождения в сионистском кредо были резкими, и Жаботинский подчеркнул силу веры в права сионизма и в справедливость его требований. «Сионизм, – заявлял он, – является олицетворением гордости, суверенного самоуважения, которые никак не могут смириться с тем, чтобы еврейский вопрос был менее важен, чем другие проблемы… Для человека, который это чувствует, даже спасение мира – всего только ложь, пока у еврейского народа нет своей страны, как у всех других народов. Мир, в котором нет у еврейского народа своего государства – это мир грабителей и разбойников, дом позора, не достойный существования, даже если все остальные проблемы решены наилучшим образом. Даже если докажут мне, что для осуществления сионизма придется задержать на поколение освобождение мира, или даже на сто лет, на сотни лет, пусть задерживают, пусть подождут, пусть мир подождет, ибо мы тоже часть этого мира, не менее святая и важная, нежели все остальные части, ожидающие освобождения» .

Эта вера в историческую и моральную справедливость сионизма руководила действиями Жаботинского до конца жизни. В одной из последних статей он писал: «Когда еврей, особенно молодой еврей, приходит к нам, он этим самым заявляет всеми миру: либо будет справедливость для меня, либо не будет справедливости ни для кого нигде на этом свете. Там, где я царь среди других царей, там прогресс; там, где меня исключают из этого правила, там меня не беспокоит, если вы сгорите живьем. Я еще подолью масла в огонь. Нет спасения для мира, если я не являюсь его участником, Вначале Б-г создал мое требование».

В этом духе представил Жаботинский требования сионизма перед комиссией Пиля (1937 год). Он высмеял утверждение, что сионисты требуют «слишком много», и напомнил членам комиссии ситуацию с героем книги Чарльза Диккенса Оливером Твистом, который однажды вызвал волнение в сиротском доме, требуя еще порцию жидкого супа. «Оливер Твист имел в виду, собственно, вот что: дайте мне, пожалуйста, ту нормальную порцию, которая требуется мальчику моего возраста, чтобы он мог жить. Заверяю вас, – продолжал Жаботинский, – что перед вами сегодня в виде еврейского народа и его требований находится тот же Оливер Твист, которому, к сожалению, нечего уступить. Какие тут могут быть уступки? Мы должны спасти миллионы, много миллионов. Не знаю, касается ли это трети еврейского народа или половины, или четверти – этого я не знаю. Но это вопрос миллионов».