Чтение онлайн

Про города Османской империи говорили, что каждый из них — маленький Стамбул: везде есть бани, мечети и крытые рынки, везде существуют территориальные границы между религиозными общинами, особенно отчетливо проявляющиеся по ночам. Османские города в большинстве своем были построены на склонах холмов — отчасти потому, что земля в империи отличалась повышенной холмистостью, отчасти же потому, что у каждого было право иметь красивый вид из окна. В дневные часы, пока были открыты базары, люди всех религий смешивались в бурлящей толпе; большинство ремесленных цехов были открыты для всех. Однако с приходом ночи центр города закрывался, подобно современному торговому центру, на улицы выходила ночная стража, а люди, работавшие здесь днем, расходились по своим кварталам. У чужаков было весьма мало причин расхаживать по городу ночью, и преступления случались крайне редко. Путешественники находили все необходимое в ханах — постоялых дворах, и если они приезжали исключительно в целях развеяться и посмотреть чужие края, к ним часто относились с подозрением. Эдвард Лир однажды попал в неприятную переделку, когда в 1848 году делал наброски в Эльбасане: люди стали выражать недовольство тем, что их «записывают», и кричать, что чужестранец этот — дьявол; собралась толпа. Седобородый старец в зеленом тюрбане, не переставая, вопил: «Шайтан! Шайтан!» — пока Лир не убрал свои кисточки и не спасся бегством, сопровождаемый градом камней.

Османский город был приспособлен к нуждам скорее частной жизни, нежели общественной: в нем не было архитектурных красот итальянской пьяццы, где частная и общественная жизнь смешиваются; если в нем и было открытое пространство, мейдан, то это было просто голое поле, где можно поставить шатры или провести спортивное состязание. Многие кварталы были совершенно изолированы от внешнего мира: перевезенных в Стамбул ремесленников по вечерам запирали точь-в-точь как проституток в их переулке, и каждый дом был как можно более тщательно закрыт для обзора со стороны улицы. В сирийских городах улицы представляли собой нагромождение сплошных стен с массой тупиков; в Венгрии, как правило, окна нижних этажей заколачивались досками. Каждый мусульманский дом, разумеется, разделялся на две части: в одной, открытой для людей со стороны, хозяин принимал гостей, угощая их кофе и кальяном, а другая, гарем, предназначалась исключительно для семьи, и даже стражники, разыскивающие преступника, не могли войти туда. Турецкий потайной образ домашней жизни был заразителен: в конце XIX века греки расхаживали по улицам Перы в европейских костюмах, однако у чужестранца «возникало смутное ощущение, что это все только напоказ, и оно лишь укреплялось, когда ему выпадала редкая возможность мельком бросить взгляд во внутренние покои дома, где диванов больше, чем кресел, где мужчины ходят в тапочках и халатах и где обитает множество престарелых родственниц в черных платьях, занимающихся домашним хозяйством и не появляющихся в обществе». В Смирне сцены домашней жизни оживлялись наличием тандыра — плиты, стоящей под столом, накрытым стеганым одеялом; женщины поднимали одеяло до подбородка, отчего «становилось похоже, будто они все спят в одной кровати».

Мусульманские обычаи доминировали в городской жизни. Большинство балканских городов были если и не основаны турками, то заселены ими после бегства местного населения; горожане-христиане зачастую были потомками тех, кто уже позже вернулся в город на турецких условиях. Вели они себя настолько `a la mode, [31] что у западных путешественников нередко возникало впечатление, будто города населены исключительно турками — если, конечно, эти путешественники вообще понимали, что попали в город, поскольку со стороны эти поселения, на взгляд европейца, на города совсем не походили: ни стен, ни цитадели. Pax Ottomanica [32] сделал все это хозяйство излишним.

В каждом городе, казалось, нашло свое наивысшее выражение какое-нибудь из качеств, присущих всей империи в целом. Богатство и ремесленное производство Дамаска были наследием мира классического ислама. Бурса, последняя остановка на Великом шелковом пути, была первой османской столицей и городом богословов; сюда потомки Османа возвращались после смерти, чтобы быть похороненными в саду, где с одной стороны открывается вид на купола, минареты и заснеженную вершину Улудага — Олимпа Вифинского, а с другой — находится источник чистейшей воды, питающий половину подземных водохранилищ города.

Белград являл собой военный фасад империи, ощетинившийся зубцами и бастионами. Даже в середине XIX века, в 1848 году, когда один немецкий путешественник пересек Дунай, чтобы увидеть Белград (переправа заняла полтора часа, причем погода была настолько ненастной, что лодочники-австрийцы отказались браться за весла и посоветовали обратиться к группе праздношатающихся турок, которые, будучи, по их мнению, людьми храбрыми да к тому же фаталистами, возьмутся перевезти кого угодно, даже если волны будут перехлестывать через вал Белградского замка), самое сильное впечатление на него произвел именно замок, сильно обветшавший, но по-прежнему охраняемый турецким гарнизоном, хотя земли вокруг него уже принадлежали самоуправляемой Сербии.

Взятие Белграда Сулейманом Великолепным в 1520 году ознаменовало возвращение турок в Европу после двух десятилетий войн на Востоке. Город стал базой для дальнейших военных операций выше по Дунаю. Затем был Мохач, где пал цвет венгерского дворянства, потом турки взяли Буду — и Белград превратился в форпост Османской империи в Европе, подобно тому как прежде был форпостом Венгрии на Балканах.

Выглядел этот форпост довольно угрюмо. Всякий раз, когда турецкая армия подходила к городу с юго-востока, по меньшей мере раз в два года, первыми в него въезжали офицеры, приказывавшие закрыть все винные лавки; огромное войско становилось лагерем в Земуне, на другом берегу Савы. Здесь армия, прибывшая из Анатолии через Галлиполи, встречалась с армией, шедшей вверх по Дунаю, и рекрутами из Молдавии и Валахии. Горожан могли привлечь к работам на нужды армии в любой момент, просто отловив на улице. Впрочем, по большей части они все равно так или иначе работали на армию: снабжали ее продовольствием, шили, сколачивали, начищали; так что местные жители постоянно находились под угрозой реквизиций, в связи с чем приобрели репутацию прожженных хитрецов и привычку к показной бедности, что отнюдь не способствовало украшению города.

Великий визирь Кара-Мустафа, не сумевший взять Вену в 1683 году и нашедший для этого сотню оправданий, был на обратном пути задушен в Белграде присланными султаном палачами. В 1688 году, во время великого австрийского натиска, последовавшего за поражением Кара-Мустафы, город был взят герцогом Баварским. Шесть лет спустя, когда австрийский гарнизон крепости на дунайском острове Орсона вел переговоры о сдаче, комендант поставил условием, чтобы ему и его подчиненным были предоставлены транспортные суда и гарантирован безопасный путь в Белград. Турки любезно посоветовали ему подыскать более удачный пункт назначения, поскольку Белград уже снова находится в их руках, — однако город настолько привыкли считать неприступным, что комендант не поверил туркам. Он и шестьсот его подчиненных вместе с женщинами и детьми действительно отправились в Белград, как того и желали. Там их на пару дней посадили в форт, затем разоружили, заковали в цепи и продали в рабство — всех, кроме юношей, которых обрили, подвергли обрезанию и отправили в ряды армии.

В 1717 году великий полководец принц Евгений Савойский вернул город Австрии, но его преемники вновь потеряли его в 1739-м. Затем после полувекового спокойствия турки уступили город в 1789-м, но два года спустя снова им овладели. С течением времени город нищал, становился все более грязным и озлобленным, стесненным нуждой и истерзанным скупостью. В 1804 году янычары, всегда любившие Белград, превратили его в столицу своего рода янычарской хунты, которая правила Сербией, отбиваясь от атак со всех сторон: центральной власти, которая должна была выполнять обязательства по мирному договору, включавшие в себя и вывод из Сербии янычар; проживающих в своих сербских владениях турок-сипахи, чья вражда с янычарами уходила в глубину веков; сербов, возглавляемых Карагеоргием, предводителем народного восстания. У Белграда и янычар было много общего: и город, и войско находились в состоянии упадка и жили прошлым. В 1806 году сербы Карагеоргия взяли Белград, нанеся янычарской хунте смертельный удар, после чего в 1813-м город отбила регулярная османская армия.

На следующий год было провозглашено создание полуавтономного сербского государства, однако турки упорно отказывались согласиться с потерей Белграда, и если город зажил новой жизнью, то в замке продолжал сидеть турецкий гарнизон и зеленое знамя Османской империи развевалось над его главной башней вплоть до 1867 года.

Если Белград был военным фасадом империи, то олицетворением османской склонности к радушному гостеприимству было Сараево. Там кончался путь верблюжьих караванов из Анатолии: товары перегружали на мулов и лошадей, поскольку после Сараева климат становился для верблюдов неподходящим, они начинали болеть. [33] Жители Сараева славились радушием и ученостью, молва о которых доходила до Сирии. «Каждый заводил с нами дружбу», — пишет М. Куиклет, проезжавший через Сараево в 1658 году. Будучи расположено на пути, ведшем из Рагузы на восток, в центральные области империи, Сараево со временем превратилось в богатый торговый и ремесленный город, способный позволить себе относительную, на грани дерзости, независимость от Порты, чьи наместники порой даже не могли въехать в город и в конце концов получили право проводить в нем всего три ночи в год. В противоположность Белградскому монолиту Сараево было городом бесконечно разнообразным. В XVI веке оно стало средоточием всего самого яркого и живого, что было в окружающем его регионе, где благосостояние стремительно росло вместе с численностью населения. В Сараеве проживало множество евреев-сефардов, цыган, мусульман и представителей старых боснийских семейств, обратившихся в ислам, чтобы сберечь свои земельные владения. Возможно, доброта местных жителей объяснялась тем ощущением благополучия, которое, кроме всего прочего, побуждало их столь скрупулезно подсчитывать городские богатства. Никогда, вплоть до появления в советскую эпоху туристических гидов, приезжим не сообщалось с порога такое множество статистических данных, как в Сараеве в те времена. Путешественник Эвлия Челеби, с восхищением писавший о благочестии сараевцев и о том, как кипит в их городе жизнь, не преминул поведать читателю, что в городе 1080 лавок, торгующих товарами со всего света, от Индии до Богемии, и 17 тысяч домов, а также здесь проживает более тысячи «престарелых людей», пребывающих в отменном здравии; Куиклет сообщает, что каждый из 169 источников города поистине прекрасен. В октябре 1697 года принц Евгений Савойский, выведя свои войска на гребень холма, с которого открывался вид на город, оценил его размеры, полное отсутствие укреплений и полюбовался куполами и минаретами ста двадцати прекрасных мечетей, а потом сжег Сараево дотла.

Из всех городов империи самым большим, богатым, прожорливым и влиятельным был, конечно, Константинополь. Султанский дворец Топкапы олицетворял собой принцип, связывающий огромную империю воедино. Его географическое положение превращало его в заклепку, соединяющую османские владения в Азии и Европе. В его казармах размещалась единственная регулярная армия Европы, знаменитые янычары, вся жизнь которых была посвящена войне. Здесь выплавлялись пушки, которые обеспечили — на какой-то головокружительный момент — господство империи на двух морях, Черном и Средиземном. Во времена Мехмеда Завоевателя главными религиозными авторитетами были кадиаскеры, армейские судьи, из которых один ведал войсками Румелии, а другой — войсками Анатолии; однако впоследствии центростремительное влияние константинопольского двора оказалось столь сильным, что менее чем через столетие муфтий столицы без всяких сомнений уже считался первым лицом духовной иерархии, и европейские путешественники называли его исламским понтификом. [34]

Подобно тому как османская армия на марше могла обеспечивать себя продовольствием и всем необходимым, не опустошая земли, через которые проходит, Константинополь, казалось, нисколько не зависел от прилегающих к нему районов: его сети были раскинуты по всей империи до самых дальних ее уголков. В середине XVII столетия в столице ежедневно выпекалось 250 тонн хлеба, каждый месяц забивалось 18 тысяч быков и ежегодно — 7 миллионов овец и ягнят; десятая часть поставлялась во дворец. В константинопольскую гавань заходило две тысячи судов в год. Все в Стамбуле было тщательно организовано, ничто не оставлялось на волю случая. Аппетиты города были столь велики, что хотя, как известно, торговые маршруты в Восточном Средиземноморье проложили венецианцы, настоящую жизнь в них вдохнули турки, регулирующие и регламентирующие движение по ним.