Чтение онлайн

Итак, история османского флота представляет собой, за несколькими исключениями, историю постепенного упадка. Военные корабли гнили на верфях Арсенала из-за нехватки средств и знающих свое дело моряков. Одни только пираты по-настоящему понимали море, но они предпочитали действовать самостоятельно, а не поднимать свой флаг на падающей мачте. В результате османам пришлось испытать несколько неожиданных и жестоких потрясений. Черное море никогда не могло по-настоящему считаться озером, османским или чьим-либо еще, — казаки грабили Синоп еще в 1614 году. В 1654-м, после череды грубых ошибок, отягощенных невезением, турки на время уступили контроль над Дарданеллами венецианцам. В 1787 году они были как громом поражены, узнав, что у берегов Греции появился русский флот, который при этом не проходил через Босфор. Географическое невежество турок было столь велико, что они обвинили венецианцев в том, что те позволили русским пройти по секретному каналу, ведущему в Адриатическое море.

Османами не рождались, а становились, проходя через государственные школы, где учились всем нужным наукам, умению подчиняться и языку, столь высокопарному, что только сами османы были в состоянии на нем разговаривать. Этот язык мог великолепно выразить любой оттенок смысла, однако в нем не было слова для понятия «интересный». Забавный, поразительный, полезный, важный — эти качества османам были ведомы, но неопределенности они не признавали. Подобно тому как Вселенная была разделена на небо и землю, видимый мир был расколот на Дом мира, Дар уль-Ислам, и Дом войны, Дар уль-Харб. Властитель бескрайних горизонтов был одновременно султаном двух континентов, повелителем Черного и Белого (то есть Средиземного) морей, тенью Аллаха в этом мире и в следующем. Два вымышленных персонажа, Хусейн и Хасан, были призваны разъяснять османские законы. Любой человек мог прийти к имаму, сведущему в кораническом праве, и изложить ему какую-нибудь чисто гипотетическую юридическую коллизию, в которую были вовлечены Хусейн и Хасан. В зависимости от того, каким был ответ имама, фетва, истец решал, стоит ли обращаться в суд. В разгар войны с Персией великого муфтия спросили, можно ли приравнять убийство одного еретика к убийству семидесяти христиан, и тот, произведя надлежащие калькуляции, ответил, что можно. Османские поэты писали рифмованными двустишиями. Османский дом был разделен на гарем и селямлык (в конце XIX века в последнем воцарился европейский стиль, тогда как первый оставался оплотом восточного: в холле громоздились высокие стоячие часы, а во внутренних помещениях ходили в халатах и сидели на диванах). Подданные империи делились на райю, то есть пасомое стадо, и слуг государства; историки обычно четко разграничивают османскую власть на судебную — институт чисто мусульманский, и административную, опирающуюся на институт государственного рабства.

Однако Карагёзу и Хадживату нужен был третий участник для того, чтобы разыграть свою комедию: витающий в эмпиреях суфий, или буйный янычар, или стайка женщин, или франк. В XVIII столетии Дмитрий Кантемир, [38] писавший свое сочинение об истории Османского государства, уподобил ее параболе — дуге, ведущей от победы к поражению; на пути от расцвета империи к упадку семена неудач часто падали в землю в миг триумфа, а черты величия сохранялись и в унижении разгрома.

Изящный изгиб дуги не только проходил через всю историю Османской империи, но и охватывал любую сферу жизни османского общества. В XVI веке один посол, прибывший из Германии, был до того очарован сдержанной торжественностью османских одеяний, которые ниспадали изящными складками, подобно тогам древних, что стал опасаться выходить на улицу в своем пышном камзоле и обтягивающих лосинах. «Сквозь арки наших сабель, — торжествующе сообщал один паша, — враги низвергаются в пропасть поражения». Османы писали округлыми буквами, отращивали изогнутые усы и носили кривые сабли; символом их религии был полумесяц; их общественные бани и мечети были увенчаны куполами, а зачастую и сами были круглой формы; у красивой женщины (или юноши) брови могли быть только изогнутыми, словно два лука (еще лучше, если женщина покачивает бедрами, когда идет, — как гусыня, мечтательно вздыхали сербы). Говорят, османские строители никогда не пользовались отвесом. Янычары представляли собой регулярную армию, носили униформу и использовали военные оркестры задолго до того, когда о чем-либо подобном задумались на Западе. Однако они никогда не маршировали в ногу, поскольку дороги были для этого слишком неровны, и выработали особенную раскачивающуюся походку, похожую на походку манекенщицы или моряка.

Китайцы впервые столкнулись с тюрками на своих границах в IV веке. С тех пор те тысячу лет пребывали в постоянном движении, хорошо усвоив инстинктивную мудрость кочевников: самая надежная гарантия неприкосновенности частной жизни в лагере — заранее разграничить, кто куда имеет доступ; и до самых последних лет империи турки славились своей степенностью и приверженностью строгому соблюдению этикета. Если общая недвижность империи, которую они построили, и стала чуть ли не легендарной, в каких-то частностях она продолжала пребывать в непрестанном изящном движении.

Движение это, впрочем, всегда было экономным. Турки никак не могли привыкнуть к манере европейских коммерсантов прогуливаться, беседуя друг с другом; один из величайших государственных деятелей империи, великий визирь Фазыл Ахмет Кёпрюлю, был известен не только своими административными и военными талантами, но и странным обыкновением ходить взад-вперед, размышляя о чем-нибудь. Миссис Э. Дж. Харви обнаружила, что турецких женщин забавляет манера европейцев то и дело приподнимать свои шляпы; в своей книге «Турецкие гаремы», вышедшей в 1871 году, она приводит следующее изящное проклятие: «Чтоб твоей измученной душе было на том свете не больше покоя, чем шляпе гяура — на этом!» Османский посол, прибывший к французскому двору, был настолько потрясен, когда Ришелье предложил маленькому Людовику XIII побегать туда-сюда, что на какой-то момент потерял дар речи (затем он взял себя в руки и искусно обыграл этот инцидент).

Османы испытывали ужас перед прямыми линиями и замкнутыми пространствами. При всей своей храбрости на поле боя у себя дома они боялись темных углов: там, думали они, собираются злые духи (так же как и у стоячей воды). Против духов, впрочем, хорошо помогало железо, и даже само слово «железо» — демир — тоже могло сработать, если крикнуть его в сторону угла. В углы ставили низкие диваны или загораживали их угловыми буфетами, а то и совсем срезали, делая на их месте дверные проемы. Многие века высший совет империи назывался диваном; собираясь во дворце, входящие в него визири сидели скрестив ноги и обсуждали вопросы государственной важности, с плавной легкостью переходя от одного к другому. Даже в XIX веке, когда в официальный обиход вошла европейская мебель, какой-нибудь паша мог восседать по-турецки на своем столе, меж тем как его подчиненные сидели в креслах — но на корточках.

Османы не очень-то любили расставлять все свое имущество вдоль стен — им нравилось, чтобы оно было сложено в мешки, [39] а те развешаны на крюках: ведь все слишком плоское, неподвижное или прямое несет на себе знак смерти, печать вечного покоя. Прямые вопросы считались у османов грубым проявлением невежливости, и во что бы то ни стало стремились они избежать прямой похвалы, ибо это значило навлечь на себя сглаз. Стоило чужестранному гостю похвалить какую-нибудь вещь, и обычно ему тут же вручали ее в подарок, поскольку теперь на ней лежал сглаз, и если оставить ее себе, она принесет владельцу одни несчастья (голубые стекловидные глаза «франков» считались особенно опасными). «Нет ни одного цвета, цветка, растения, фрукта, камня или пера, о котором не было бы сложено стихотворения, — обнаружила леди Мэри Уортли Монтегю в начале XIX века, — и вы можете рассориться с человеком, упрекнуть его в чем-нибудь, отправить ему любовное послание, сообщить о своих дружеских чувствах и даже рассказать какую-нибудь новость, не притрагиваясь к перу». [40]

Когда турок курил, он удобно располагался на подушках и разжигал кальян, трубка которого кольцами спускалась на пол — того и гляди, наступит неловкий гость-европеец. Даже вежливость у османов, как обнаружил Эдвард Лир, носила эллиптический характер: когда он наступил на трубку кальяна и извинился перед пашой, который его курил, тот повел в воздухе рукой и сказал: «Порча подобного кальяна при обычных обстоятельствах действительно была бы досадна, но в каждом поступке друга есть свое очарование».

«Все сущее находится в процессе творения и разрушения, — писал турецкий мистик Бедреддин. — Нет ни „сейчас“ ни „потом“, все совершается в единое мгновение». Мистицизм такого рода — разновидность практичности. Если нужно было, чтобы на похоронах плакали даже лошади, турки могли сделать так, чтобы они плакали. Они первыми стали делать прививки. В садах дворца Топкапы выращивалось огромное количество овощей, которые продавали на рынке, причем выручка шла на оплату султанского стола. «Деньги честно заработанные, — писал Менавино, — а не полученные за счет пота бедняков». Османы считали, что любой ночлег хорош для путника, но весьма придирчиво подходили к вопросу о конюшнях и корме для своих лошадей. В османских домах за комнатами редко была закреплена какая-то определенная функция. «Вы сидите в комнате, — рассказывал Элиот, — и когда вам хочется есть, вы зовете слуг. Они приносят маленький столик, и вы обедаете. Когда вам захочется спать, в углу расстелют несколько ковров, и вы будете спать на них». В одном укромном уголке дворца Топкапы есть несколько очень маленьких комнаток. Многие исследователи полагали, что это кладовки; на самом же деле там жили дворцовые карлики.

В случае необходимости османы могли в рекордно короткий срок перебросить мост через реку во время паводка, питаться в походе горстью риса в день, проводить зиму в походных шатрах, а также с безошибочной точностью отличать нужные факты и цифры в огромном потоке донесений, данных переписей, учетных книг и инспекций. Когда османы встречали где-нибудь хороший закон, они просто прибавляли его ко всем прочим своим законам, так что начальник стражи на Хиосе получал жалованье, источником которого был налог на проституток, — точь-в-точь как его предшественник-генуэзец. Организаторские способности османов вкупе с практической жилкой сохранялись и в период упадка империи и, должно быть, были среди причин ее долгожительства. В 1775 году, когда посол султана собирался в путь к русскому двору, ему вручили письмо царице, написанное на особой бумаге и особыми чернилами. Соответствующий департамент дворца выдал ему шатер, подарки, съестные припасы, кухонную утварь, конскую упряжь и деньги на расходы, причем все до последней ложки и горшка было собрано в точном соответствии с набором, который брал с собой его предшественник, и за каждый предмет он выдал отдельную расписку. [41]