Чтение онлайн

Александр Кинглейк ошибся, когда сказал, что море — невеста дожа и рабыня султана. Черное море стало турецким, что называется, по умолчанию, после того как империя установила контроль над его берегами и перекрыла проход в него, взяв Константинополь. Что касается Средиземного моря, турки были только рады поручить присмотр за ним от своего имени кому-нибудь другому, так что власть Османской империи там утверждали по большей части старые морские волки, которые никогда не становились в полном смысле слова частью османской военной машины, но были связаны с ней поощрениями и различными благодеяниями. Титул капудан-паши считался выше титула паши сухопутного войска, а на нужды флота тратилось безумное количество денег; однако турки назначали сухопутных пашей командовать эскадрами и укомплектовывали военные корабли янычарами.

Да и само море, изменчивое и коварное, отвергало любую систему. Там ждали свирепые ветры, внезапные бури и непредсказуемые неудачи. Дворец Топкапы был каменным шатром, но никак не кораблем; море не подчинялось грозным приказам султана, и его священную особу невозможно было подвергать превратностям морского пути. «Всевышний сотворил землю для нас, дабы мы владели ею и наслаждались ее дарами, — признавались османы в частных разговорах, — а море — только для христиан» — неслучайно моряки-мусульмане выходили весной в море только после того, как патриарх освятит воды. Райкот полагал, что лишь берберские пираты осмеливались терять землю из виду; османские военно-морские операции всегда отставали от сухопутных кампаний на несколько лет. Только после захвата Греции турки начали отбирать у венецианцев левантийские острова и порты — начало этому было положено Баязидом, взявшим Лепанто в 1499 году. Великие морские битвы XVI века были продолжением наземных конфликтов: турки атаковали Испанию, чтобы ослабить ее позиции в Австрии. Испанский флот угрожал всем крепостям Северной Африки — Алжиру, Тунису, Орану, Бизерте и Триполи; турки держали в страхе Южную Италию, Сицилию и Корсику. Но ни те ни другие в итоге не смогли воплотить свои угрозы в жизнь.

И это неудивительно. В конце концов, это был невообразимо огромный фронт, а средиземноморское общество отличалось специфическими особенностями. Все мореплаватели принадлежали к единому братству, жившему по своим собственным законам; каждый корабль, выходящий в море, испытывал искушение заняться пиратством и часто ему поддавался; моряки то и дело переходили с одной стороны на другую.

Был такой Джигалазаде Юсуф Синан-паша, сын итальянского дворянина (и корсара), в возрасте шестнадцати лет вместе со своим отцом попавший в плен к пиратам. Отец уплатил выкуп и «был отправлен домой с такой заботой, что через три дня скончался», а сына оставил попытать счастья среди турок. Со временем Джигалазаде дослужился до звания капудан-паши и был известен своей жестокостью по отношению к христианам, так что барону Братиславу, видевшему его в 1599 году, стало не по себе под его суровым взглядом. Время от времени он приводил свой флот в Мессину, где его отец когда-то командовал испанской эскадрой, сходил на берег и навещал свою старую мать. Уроженец Калабрии Кылыч Али-паша был единственным командиром, не опозорившимся во время разгрома при Лепанто в 1571 году, — спасенные им корабли стали ядром воссозданного флота; на одном из них находился попавший в плен Сервантес, с которым обращались вполне любезно.

Главным пиратским логовом был Алжир, находившийся под властью империи лишь номинально. Здесь обитали привыкшие держать кинжалы в зубах смуглые морские волки, чьи подвалы были набиты драгоценными камнями, а гаремы переполнены красавицами из европейских аристократических семейств и гибкими нубийками. В воздухе стоял запах мускуса и пота, участь попавших сюда пленников была ужасна. Среди здешних пиратских главарей в какой-то момент насчитывалось шесть греков, один армянин и еще один чужестранец с совершенно голландской физиономией. Логовом пиратов Алжир оставался до XIX века; дошло до того, что даже американцы официально потребовали положить конец их безобразиям, и Порта с трудом нашла в себе силы признаться, что это не в ее власти. Жители Алжира никогда не теряли присущего им приземленного цинизма и не упускали случая показать, что они не из тех, кого можно одурачить; когда в 1815 году консул Браутон преподнес алжирскому дею музыкальную табакерку, украшенную изумрудами и бриллиантами, тот, взглянув на нее, спросил, неужто король Англии считает, что он, дей, будет, словно ребенок, забавляться подобными безделушками — притом что безделушка эта, замечает Браутон, стоила полторы тысячи фунтов.

Пираты давали друг другу прозвища на старом сабаре, языке латинского происхождения, lingua franca [35] Средиземноморья — прозвища, от которых разило пороком. Одного из них, правую руку Барбароссы, звали Какка Диаболо, другого — Мортамама. Этот пират, прозвище которого намекало на творимые им чудовищные жестокости, был настолько тучен, что едва мог сойти с места. В 1690-е годы дунайским флотом командовал Меццоморто (Полумертвый) Кара Хусейн-паша, откомандированный на Балканы со Средиземного моря. Барбаросса сохранял склонность к ярким эффектам и авантюрам и в шестьдесят семь лет, когда он торжественно ввел свой флот в Золотой Рог, поставив его на службу султану. Кстати, рыжей бороды у него никогда не было, а прозвище он унаследовал от старшего брата, который тоже был подающим большие надежды пиратом, да рано погиб.

В 1534 году Барбаросса получил титул капудан-паши и открыл перед османским миром, погруженным в мысли о Венгрии и Персии, новый обширный горизонт. Во главе флота из восьмидесяти четырех кораблей, шестьдесят один из которых недавно сошел с верфей Арсенала, он отправился к берегам Италии, где предпринял энергичную попытку убедить знаменитую красавицу Юлию Гонзагу перебраться в султанский гарем. Галеры Барбароссы были окрашены в черный цвет и низко сидели в воде, так что он мог днем притаиться недалеко от берега, а ночью совершить внезапную высадку. Так произошло и в тот раз: люди Барбароссы тайком высадились на берег под прикрытием темноты и обрушились на городок Фонди, где жила Юлия. В ту ночь ее спас один итальянский кавалер, которому удалось увезти ее из города на своем коне прямо в неглиже. [36]

В 1543 году Барбаросса прибыл со своим флотом в Тулон. Войну против Карла V, который постоянно уклонялся от встречи с Сулейманом на суше (Сулейман раздраженно заметил, что «провинции для правителей — все равно что их жены, и спасаться бегством, оставляя их добычей чужестранцам, есть позор для мужа»), теперь можно было перенести в Западное Средиземноморье. Южные берега благодаря Барбароссе уже находились под османским господством, и после катастрофической неудачи Карла, попытавшегося захватить Тунис, у турок появилась великолепная возможность для мести.

Франко-османский союз против Габсбургов, всегда бывший довольно умозрительным на суше, в полной мере воплотился в жизнь на море. Барбароссе нужна была база, где его флот мог бы провести зиму. Французы эвакуировали Тулон, уступив его туркам, и в мгновение ока, как писал свидетель, он стал похож на восточный город, в котором были даже мечети. По одним сведениям, жители Тулона, вернувшись в свои дома, обнаружили все свое имущество в целости и сохранности, по другим — город был разграблен; [37] в любом случае король Франции на десять лет освободил тулонцев от уплаты налогов.

На обратном пути в Стамбул Барбаросса опустошил побережье Италии. На восьмидесяти галерах его флота находилось шесть тысяч янычар и тысяча сипахи, а также некоторое количество французских офицеров и доктор-англичанин по имени Албан Хилл. Первой задачей Барбароссы было помочь французам взять Ниццу; эта операция внушила ему презрение к французским морякам. Высадка на Эльбе не встретила сопротивления. Взятие Орбетелло стоило жизни пятерым туркам, в плен было захвачено 140 человек. В Джилио погибло тридцать турок; нотабли города были казнены, в цепи заковано 632 пленника. Иския — 2040 пленных, город разорен. Липари оказался твердым орешком, на него ушло почти две недели, осаждавшие потеряли 343 человека, однако дело того стоило: 10 тысяч пленников. Ограбив город подчистую, турки сожгли его, а у местных стариков вырезали желчные камни и сделали из них амулеты. В Реджио Барбаросса принимал выкуп за пленников. Затем флот зашел в венецианский порт Занте, чтобы пополнить припасы, и удалился в сторону Босфора.

Пока во главе флота стоял Барбаросса, одна победа следовала за другой. Однако после его смерти в 1546 году военно-морское могущество турок начало слабеть. При Лепанто в 1571 году, казалось, Запад одержал великую победу — первую в истории победу христиан над турками. На самом же деле победителей в этой битве не было. У христиан не было возможности развить успех, а турки имели все возможности для того, чтобы заново отстроить флот. «Вот в чем заключается разница между нашими и вашими потерями: вы сбрили нам бороду, но она снова отрастет. Мы же, взяв Кипр, отрубили вам руку, и новой у вас никогда не будет», — заявил великий визирь венецианцам, когда те после Лепанто предложили империи мирный договор. Верфи Арсенала в ту зиму работали день и ночь, и на следующий год, к ужасу христиан, на воду был спущен новый флот из понтийского строевого леса. Турки оправились от поражения так быстро, что в Европе даже стали раздаваться смешки по поводу императора.

Огромные расходы на морские войны, которые приводили к столь незначительным результатам, заставили обе стороны после Лепанто вести себя осторожнее; кроме того, средиземноморские галеры не могли сравниться с гигантскими английскими и голландскими кораблями, предназначенными для покорения Атлантики. В 1607 году сэр Томас Шерли сказал, что один английский военный корабль мог бы справиться с десятью турецкими галерами. Османы, прежде столь внимательно следившие за всеми морскими новинками (они даже разбирали в Арсенале захваченные корабли противника, чтобы выяснить, как они устроены), входили в эпоху галеонов слишком медленно. Их пугали непомерные расходы, на которые пришлось бы пойти для создания первоклассного флота, способного бросить вызов христианским державам, — и все ради целей, не выходящих за пределы Средиземного моря.