Чтение онлайн

Нет нужды доказывать, что потребность в статусе главы дома развита у мужчины в точно такой же мере, как и комплементарная потребность женщины быть ее «шеей», но сегодня уже в самой возможности брака мужчина обязан видеть не что иное, как милость. Культурная норма принуждает его просить женщину и обязывает видеть счастье в ее согласии. Женщине предоставляется право требовать особого отношения к себе и при этом отвергать любые встречные настояния; все предоставляемое ему – это только снисхождение. Словом, мы уже давно имеем дело с кристаллизовавшейся культурной традицией, согласно которой он должен заслужить право реализовать свое природное назначение, в то время как его спутнице возможность семейного строительства открывается самим фактом ее рождения.

Мы помним, что все начиналось с вторжения социума в жизнь патриархальной семьи, в результате чего между ним и индивидом вставал сертифицированный посредник, и последующего становления специализированного института. Мощный импульс процессу разложения европейской семьи сообщал культ Прекрасной Дамы. Однако даже пышный ритуал куртуазного служения ей, который складывался в Средние века, ставил в подчиненную роль лишь добивающегося милости женщины, – заключенный брак немедленно расставлял оба пола по своим местам:

Сегодня же от мужчины требуется и после свадьбы оставаться тем, кем он был в обряде ухаживания – мальчиком-пажом, слугой, рыцарем. Но только не главой создаваемого прежде всего им «дома», не тем, кем ему назначено быть и самой природой и внутренней органикой социума.

Естественно, это не может не порождать конфликт с древнейшим инстинктом вожака и демиурга, каким во все времена был мужчина, не взламывать его гендер. Уже только поэтому навязываемая новым трендом культуры роль исполняется (если вообще исполняется) лишь для сторонних зрителей. Последнее же обстоятельство обильно удобряет почву всех семейных раздоров.

Нет нужды доказывать и то, что инстинкт отцовства развит у мужчины в точно такой же мере, как и потребность в материнстве у женщины. Во всяком случае, несмотря на нередко встречающиеся попытки доказательств обратного, опровергнуть это невозможно. Правда, прочная эмоциональная зависимость между отцом и ребенком появляется не сразу, но только по мере становления между ними развитых форм знаковой коммуникации. Не случайно в старое время до достижения известного возраста дети жили на женской половине и практически не общались с отцом. Ранний развод (а большинство семейных союзов рвется именно в первые годы) и увод детей от родителя не оставляет возможности сформировать и укрепить связь между ними. А значит, врожденный инстинкт отца и семейного законодателя остается не реализованным. Неустранимое противоречие между этим инстинктом и той социальной действительностью, которая отводит мужчине вместо главенствующей второстепенную роль, складывается не только в России: в Европе вероятность распада его собственной, как, впрочем, и «среднестатистической», семьи возрастает год от года.

Повторим: ничем не подкрепленным декларациям прав цена невелика, они существуют только там, где действует механизм принуждения к их неукоснительному исполнению. Между тем сегодня ни одна шестерня государственного механизма не провернется, чтобы обеспечить права мужчины на строительство семьи, и это эквивалентно полному их изъятию. Что касается России, то характерным является уже тот факт, что даже стимулирующие президентские программы увеличения рождаемости полностью игнорируют вклад отца, – даже в речевом обиходе выделяемый государством фонд не является родительским, но номинируется исключительно как материнский капитал. Уже одно это предоставляет исключительное право женщине в его расходовании. Так что с обеспечением прав «прекрасной половины человечества» пола все обстоит иначе, и это лишь усугубляет нарастающий кризис в отношениях полов и в реальных возможностях исполнения собственного назначения каждым из них.

Правда, и права женщины встречают известные препятствия. Так, например, взыскание алиментов давно уже стало серьезной национальной проблемой. Однако не следует сводить ее к растущей безответственности и бессовестности мужчины. Не следует объяснять ими и то, что уклонение от алиментов не встречает широкого общественного протеста, даже простого порицания со стороны «сильной половины». Впрочем, реакция социума не может быть сведена лишь к этому измерению проблемы. Страдательной стороной оказываются не только уведенные от отца дети, но и новая семья выброшенного из старой мужчины. В конечном счете страдает не только разведенная женщина, но и та, дети которой вынуждены делиться с чужой матерью. Иначе говоря, собирательная женщина – тоже. Поэтому в действительности вопрос обеспечения оставшихся без отца детей много серьезней, чем это кажется на первый взгляд.

Отсутствие однозначно негативной реакции на уклонение от алиментов объясняется стихийным действием глубинного инстинкта социума, еще не нашедшего в себе сил приспособиться к происходящим переменам. Адаптация этого сложного организма к той уродливой форме своего существования, в которой современный мужчина имеет лишь косвенное отношение к деторождению и дети давно уже не принадлежат ему, не являются продолжателями его дела, хранителями его ценностей, требует длительного времени. Начало кризису закладывалось даже не девять столетий назад культурой Прованса, а значит, и для его разрешения потребуется, возможно, не одно столетие, во всяком случае это не дело ныне живущих поколений. Потребует немалого времени и привыкание социума к низвержению ключевого субъекта нашей общей истории, нашей общей культуры. Поэтому чтобы ни предпринималось сегодня, противодействие ни в коем случае не будет сломлено, – скорее рухнет сама европейская цивилизация.

Наличие обязанностей при отсутствии всяких прав по существу взрывает положение вещей. В меняющейся культурной традиции еще не забывший о прошлом величии глава семьи превращается в простой источник средств существования женщины и технического исполнителя затруднительных для нее функций. (Речь не идет о сексуальной сфере, ибо и половое чувство мужчины постепенно превращается в такое же техническое средство поощрения к исполнению ее желаний и наказания за отсутствие должного энтузиазма в этом.) Словом, современные реалии брака не могут не деформировать социально-психологический тип мужчины, его отношение к семье, детям.

Известно, что он ощущает острую потребность в романтизации женщины, в его крови совершать ради нее безумства, приносить дары, служить ей. Но ничто из этого не может служить основанием для ранжирования полов. Гармония отношений между ними может существовать только там, где служение является свободным даром сильного, поведением рыцаря. Между тем одностороннее воспитание подрастающих поколений приводит к тому, что женщина начинает видеть дар только там, где мужские приношения ей принимают какие-то экзотические формы или превышают «стандартные» размеры. Все обычное в отношениях между ними ощущается ею как должное, как некая дань, как регулярный налог, как обязательная цена за ее «неземную» красоту и столь же «эфирную» природу.

Такое отношение не может не передаваться мужчине: и в его подсознании первичное возвышающее его же самого представление о долге перед женщиной постепенно трансформируется в оскорбительное представление о чем-то низменном и вульгарном – о плате за то, что может быть получено от нее. Поэтому нет ничего удивительного, что там, где снижается охранительное действие культуры, образ сошедшего ли в дольний мир ангела, сказочной ли принцессы, которой можно отдать свою жизнь, со временем блекнет и сменяется абстракцией обыкновенного ширпотреба, товара, становящегося доступным к использованию тотчас же по внесению в кассу установленного тарифа. Здесь, в отличие от классической трагедии, гибнут не только главные герои, – рушится все. Женщина, не желающая замечать в рутинном служении мужчины ничего рыцарственного, разочаровывается в романтике любви. Но и в мужчине, вдруг сознающем, что его избранница привыкает видеть в нем простого данника, достоинства которого могут быть легко превзойдены (материальными ли возможностями, особенностями ли темперамента кого-то другого), происходят не менее драматичные перемены. Сходящие на землю ангелы видятся лишь тем, кто искренне верует в них, сказочные принцессы существуют только в окружении таких же сказочных рыцарей, а значит, там, где исчезают одни, превращаются в обыкновенных судомоек и другие.

В итоге в «на небесах» заключавшемся союзе очень скоро начинают проступать черты какой-то нечистоплотной сделки, где одной стороне видится не вполне кондиционный товар, другой – оплата неполновесной, а то и фальшивой, монетой.

Таким образом, не в последнюю очередь именно сегодняшнее воспитание полов приводит к тому, что никого ни к чему не обязывающие фольклорные откровения, вроде того, что «хорошую вещь браком не назовут», «все мужики сволочи», «все дамы – «блондинки» и т. п., для все б'oльших и б'oльших масс разочарованных становятся чем-то нормативным. Нередко – обязывающим к ответному действию императивом. Таким образом, утрата мужчиной былых позиций рождает в нем совершенно иное отношение к противоположному полу, а вместе с ним и к браку. На месте освященного долгой традицией института появляется простое гражданское сожительство. Все б'oльшее число мужчин склоняется к нему, ибо только такая форма семейного строительства сохраняет за «сильным» полом хотя бы какие-то права, с которыми приходится немедленно расставаться в случае официального брака. Или, по меньшей мере, оно сглаживает ощущение собственной второсортности, прокламируемого всем: строем воспитания, устоями современного права, вектором развития правоприменительной практики, неравенства с женщиной.