Чтение онлайн

В России переход к совместному обучению начинается с первых лет Советской власти. Уже программа РКП(б), принятая VIII съездом в марте 1919 году, ставила задачей: «Полное осуществление принципов единой трудовой школы, с преподаванием на родном языке, с совместным обучением детей обоего пола, безусловно светской, то есть свободной от какого бы то ни было религиозного влияния, проводящей тесную связь обучения с общественно-производительным трудом, подготовляющей всесторонне развитых членов коммунистического общества» [552] . Нет нужды говорить о том, что Программа партии в те годы была руководящим документом для всех органов государственной власти. Впрочем, Программа РКП(б) только закрепляла уже свершившиеся в стране преобразования, поскольку Наркомпрос вводит совместное обучение еще раньше, Постановлением от 31 мая 1918 года [553] .

Бытует мнение, что сменившее его летом 1943 года раздельное стало если не всеобщим, то по меньшей мере преобладающим и сумело заложить в советском обществе известные культурные традиции. Это не вполне так, ибо, с одной стороны, оно существовало совсем не долго, с другой – вводилось отнюдь не повсеместно. Постановление СНК СССР о введении раздельного обучения мальчиков и девочек касалось только «областных, краевых городов, столичных центров союзных и автономных республик и крупных промышленных городов» [554] . Реформа затронула лишь 81 город Советского союза. На территории же РСФСР в 1943/1944 учебном году ею охватывался 71 город. В соответствии с Постановлением в этих городах было организовано 1372 средних и 683 семилетних мужских и женских школы. Для сравнения, только в Москве, по данным на конец 2010 года, насчитывалось 1727 общеобразовательных школ (1588 государственных и 139 частных). Численность учащихся в них составляла 782,4 тыс. человек. В 1954 году раздельное обучение было ликвидировано.

Таким образом, непродолжительность действия нового порядка обучения и неполнота эксперимента не позволяют провести квалифицированное сравнение образовательных систем, для этого необходима более основательная статистическая база. Анализ может опираться только на общие закономерности развития ребенка. Между тем они показывают, что совместное обучение не способно создать комфортные условия для формирования будущего мужчины. Известно, что девочки в своем развитии значительно опережают мальчиков, до десяти лет они лучше запоминают цифры и решают логические задачи, превосходят в ряде речевых способностей. Правда, у них быстрее завершается развитие памяти. К тому же мальчики уже в шесть лет свободней ориентируются в системе пространственно-временных связей. Другими словами, у мальчиков более развито правое полушарие, у девочек – левое. Но в школе доминируют ценности того ряда, за которые отвечает второе. Пусть с возрастом юноши начинают превосходить девушек даже в тех отраслях культуры, которые требуют «левополушарного» развития, но это будет потом. В первые же годы своего формирования мальчик оказывается среди более успешных представительниц противоположного пола, и это не может не порождать в нем ощущение собственной второсортности.

Между тем необходимо заметить, что «лево-» и «правополушарность» имеет принципиальное значение не только в культурной ориентации гендера, но и в культуре в целом. Более тонкая и развитая эмоциональность возможна только там, где превалирует прямая чувственная опора на «здесь и сейчас» представленную реальность. А это значит, что ключевыми формами коммуникации в этой сфере остаются первая и вторая сигнальная системы. Между тем развитие культуры (а вместе с ней и социума и человека) – это прежде всего переход от абстрактной возможности к реальной действительности принципиально новых форм бытия, поток взаимопревращений «слово – дело – вещь». Это безраздельное царство третьей сигнальной системы (или, как минимум, надстройки над тем, что образует вторую), и в нем нет места излишней чувствительности; она чужда самой его природе, потому что в нем, «по определению», нет и не может быть никакой опоры чувству. Таким образом, в ущерб «рацио» развиваемая чувствствительность грозит если и не замкнуть человека в сфере чисто репродуктивной деятельности, то во всяком случае ограничить его творчество очень специфическим и узким сегментом. При этом лишь на первый взгляд подобная смена вектора культурного развития способна обернуться благом. Ведь совершенствование эмоционально-чувственной природы человека, в свою очередь, опирается на достижения материальной культуры. Между тем этот вектор не оставляет места даже для производства «игрушек на женщин», о которых говорит уже упомянутый здесь герой «Крейцеровой сонаты» и без которых невозможно ни торжество женщины, ни формирование мужчины по мерке ее идеала: «Пройдите в каждом большом городе по магазинам. Миллионы тут, не оценишь положенных туда трудов людей, а посмотрите, в 0,9 этих магазинов есть ли хоть что-нибудь для мужского употребления? Вся роскошь жизни требуется и поддерживается женщинами. Сочтите все фабрики. Огромная доля их работает бесполезные украшения, экипажи, мебели, игрушки на женщин».

Не забудем и о том обстоятельстве, что до школьника не могут не доноситься отзвуки повсеместного славословия женщины как представительницы «лучшей половины» человечества. Правда, одновременно мальчику, подростку, юноше внушается, что он – сильный, но ежедневно ощущаемое превосходство «слабого» пола над ним, кто при любых обстоятельствах должен быть хозяином положения, не может не порождать комплекс неполноценности, сомнение в том, что он не отвечает обычной для мужчины норме. Это тем более травмирует психику ребенка и, так или иначе, сказывается на развитии. «Педагогически запущенные» мальчики, число которых неуклонно возрастает от класса к классу, во многом результат именно такой организации обучения.

Немалую роль играет и тот факт, что под давлением культурных норм еще задолго до первого класса мальчику начинают прививать мысль, что он должен во всем уступать противоположному полу. Здесь же, в школе, на каждом шагу убеждаясь в его превосходстве (нередко даже физическом, поскольку после десяти лет физическое развитие девочки ускоряется и даже по массе тела она какое-то время опережает мальчика), уступка воспринимается им не как свободный дар сильного, но как обязанность слабого, как дань униженного. Добавим, что главным коммуникатором этой нормы становится не мужчина, но женщина-учитель, поэтому мальчик хорошо знает, что в любом конфликте с девочкой виновным всегда будет признан он, и даже собственные родители никогда не встанут на его сторону. Если он будет еще и побит ею, над ним станут смеяться даже мальчики.

Все годы учения школа воспитывает честолюбие будущего мужчины на великих завоеваниях александров, цезарей, наполеонов, судьбоносных открытиях эвклидов, ньютонов, эйнштейнов, творениях рафаэлей, моцартов, пушкиных… мужские имена, как вехи, размечают для него историю социума и его культуры. Но вместе с тем все годы учения дают мальчику понять, что лично он – из совершенно иного ряда, ряда ущербных, ибо во всем уступает своим сверстницам. Об этом свидетельствует даже такой приводимый И. С. Коном факт: «В советское время от двух третей до трех четвертей всех секретарей школьных комсомольских организаций составляли девочки. Властные и одновременно послушные взрослым девочки-подростки <…> подавляли спонтанную, неорганизованную мальчишескую энергию, вытесняя мальчиков на периферию официальной школьной жизни в различные неформальные уличные сообщества» [555] (проще говоря, выталкивая их «в бандиты»). Правда, здесь не следует забывать, что на выбор школьников решающее влияние оказывал учитель, поэтому дело, конечно же, не в одних особенностях девичьих и мальчишечьих характеров. Но ведь и учитель – женщина.

Вспомним слова Л. Демоза: «Детей били, они вырастали и в свою очередь били собственных детей. Так повторялось век за веком.<…> История детства – это кошмар». Пусть психоисторик добавляет к ним, что от этого кошмара мы «недавно стали пробуждаться», в действительности все продолжается. Просто (во всяком случае по отношению к мальчику) физическое насилие сменяется моральным, и если он растет в неполной материнской семье, негативный эффект давления культурных норм только возрастает. Не в последнюю очередь по этой причине мужчины более склонны к самоубийству. По данным Уоррена Форрелла, одного из самых известных борцов за права мужчин в США (сегодня существует и такая), мужчины совершают самоубийства приблизительно в 4 раза чаще, чем женщины. До девяти лет частота самоубийств у мальчиков и девочек одинаковая. С 10 до 14 мальчики совершают самоубийства в два раза чаще, чем девочки, с 15 до 19 – в четыре, а с 20 до 24 – в шесть. Среди мужчин старше 85 лет на одну женщину приходится более 13 мужчин, совершивших самоубийство [556] .

(Впрочем, глубокой ошибкой было бы считать, что это создает более благоприятные условия для развития девочки.)

Строго говоря, решающих доводов в пользу совместного или раздельного обучения школьников нет, и можно было бы согласиться с И.С.Коном, который считает, что совместное вовсе не так страшно, «как его малюют». Однако дело совсем не в том, кто сидит в школьном классе. Какие ценности господствуют в нем – вот что определяет развитие и мальчика и девочки. Определенные достоинства есть, разумеется, и в действующей форме обучения, вот только совместность должна предусматривать и равное представительство полов среди учителей, только в этом случае они могли бы реализоваться в полной мере. В реальной же действительности ребенок в школе оказывается под монопольным контролем женщины.

Можно сказать, что юридическое равенство полов достигается с предоставлением женщине избирательных прав. Только участие женщины во власти обеспечивает принятие законов, гарантирующих ей равноправие в отношениях собственности, в браке, в свободном выборе профессий, в получении полноценного образования и т. п. Отсюда вполне понятен вызов, брошенный в 1776 г. Абигейл Смит Адамс, которую считают первой американской феминисткой: «Мы не станем подчиняться законам, в принятии которых мы не участвовали, и власти, которая не представляет наших интересов». Довольствоваться влиянием лишь на того, кто персонифицирует государственную власть, не имея доступа к самой власти, женщина уже не хочет.

Первыми избирательное право получили имущие женщины в Новой Зеландии в 1893 году и в Австралии – в 1902. Позже женщины ряда европейских стран (в Финляндии – в 1906, в Норвегии – в 1913, в Дании и Исландии – в 1915, в России – в 1917, в Канаде – в 1918). В 1919 право голосовать добились женщины Австрии, Германии, Нидерландов, Польши, Швеции, Люксембурга, Чехословакии, в 1920 году – США, в 1922 – Ирландии, в 1928 – Великобритании, в 1931 – Испании и Португалии. Сегодня участие женщин во власти считается нормой, они получают министерские портфели (включая портфели министра обороны), возглавляют правительства, становятся главами государств.