Чтение онлайн

Да, эта форма брачного союза берет свое начало еще в наложничестве, конкубинате, и ее унизительность ощущалась женщиной во все времена. Естественно, что не может быть исключением и наше, поэтому вполне понятно отношение женщины к простому сожительству. Впрочем, и в глазах общества «жена» и «сожительница» содержат в себе не столько социальные, сколько моральные отличия. Не одна гарантия материальных обеспечений (хотя, конечно, и это тоже) стремит женщину в загс. Но в то же время не бремя ответственности (хотя, конечно, верно и это) отвращает от него мужчину. Все гораздо сложнее, все гораздо серьезней. Неравенство полов должно иметь место, каждый должен обладать какими-то своими прерогативами. Но там, где права одного отнимаются без всяких компенсаций, права же другого возводятся в абсолют, никакая гармония невозможна.

Впрочем, заслуживает тревоги не только отношение к браку, но и отношение мужчины к женщине и женщины к мужчине.

Межгендерная коммуникация принципиально неотделима от межпоколенной, и деформация первой не может не порождать конфликты во второй, в свою очередь, нарушенная связь поколений препятствует нормальному формированию гендера.

Здесь уже говорилось, что в природе межполовая коммуникация не существует как что-то самостоятельное и в действительности является лишь структурной частью единого потока межпоколенной преемственности, наследования организмом видовой информации. В человеческом же обществе она обретает относительную автономность, поскольку сексуальная активность выделяется в самостоятельный вид деятельности, не связанной с детопроизводством. Именно поэтому она превращается в гендерную, обретает социально знаковые формы. Другими словами, формы, значимые для сохранения не поведенческих стереотипов биологического вида, но ключевых характеристик социума, динамических стереотипов его культуры. В человеческом обществе этот относительно самостоятельный сегмент поведенческой активности носит принципиально внебиологический характер.

Между тем в анализе межгендерной коммуникации центральное (если не сказать исключительное) место чаще всего отводится системе знаков, обставляющих церемониал схождения и соития полов, а это существенно сужает предмет, делает его родом окультуренной кальки с межполовой коммуникации животных, образцом которой выступает брачный ритуал. Вот один из типичных примеров – вывод, который делается на основе анализа конкретного (его существо не требует пояснений) медиапосыла: «Внешность и «мир вещей» в данном медиатексте имеют значение лишь постольку, поскольку они способствуют успеху читательницы-подростка в «мире людей», а именно – у представителей противоположного пола: девушке необходимо быть flirty (флиртующей), sexy (сексуальной), hot («горячей»), чтобы привлечь к себе их внимание и иметь шанс на развитие близких межличностных отношений» [589] . Вот (вспомним «военные действия» Марьи Гавриловны) другой: «…коммуникативная тактика женщины-адресанта должна быть еще более «тонкой» и продуманной, чтобы комплимент был принят собеседником» и коммуникативная цель была достигнута» [590] .

Нисколько не подвергая сомнению справедливость подобных заключений, заметим все же, что речь в них идет лишь о специфическом, очень узком аспекте единого содержания общения полов, но вовсе не о предмете в целом. В действительности понятие намного шире, поскольку межгендерный коммуникационный посыл может быть адресован – и адресуется – не только представителю иного пола (как потенциальному сексуальному или брачному партнеру), но и совсем другому поколению, представленному, в частности, и своим полом, которому еще только предстоит строить отношения с противоположным. Женщина воспитывает не только мужчину, но и будущую женщину, мужчина – будущего мужчину, и это тоже межгендерная коммуникация. Вовсе не исключено, что именно новое поколение в лице обоих полов и есть ключевой получатель основного массива гендерно ориентированной информации. Во всяком случае, это справедливо в контексте развития института семьи.

Основной посыл межгендерного общения содержит в себе не то, что делает его «sexy», то есть привлекательным для противоположного пола, но прежде всего ценности, которые создают режим наибольшего благоприятствования развитию каждого, ибо и мужчина и женщина являются носителями особого сегмента интегральной культуры социума. Или, напротив, в чем-то своем (неравенство полов обязано сохраняться) создают преимущества какому-то одному. В конечном счете все зависит от сложившихся обычаев и традиций, и мы знаем, что в разные времена и в разных культурах развиваются совершенно несхожие модели гендерных взаимодействий. Цитированное выше письмо Иллариона из Александрии, в котором жене наказывается бросить ребенка, если родится девочка, говорит, в частности, об этом. Лишь во вторую (если вообще не в последнюю) очередь речь может идти о тех сигналах, что способствуют бесконфликтному сближению мужчины и женщины в едином ритуале продолжения жизни. Так, например, свойственный европейской традиции общий императив особого отношения к женщине:

представляет собой явно выраженное послание первого рода, в свою очередь, церемониал «подхода» к ней и ритуал ухаживания – второго. Доказательством фундаментальности первого ряда сигналов является то, что они направляются в «воздух» культуры, производность второго – в том, что всегда адресуются конкретной персоне. Ни один посыл второго ряда не является ничем самостоятельным, и обретает знаковый характер только в качестве той или иной формы интерпретации ценностей первого. Другими словами, не будь межпоколенного аспекта, ни один сигнал (за исключением тех, что пробуждают известные физиологические рефлексы) не был бы прочитан получателем межгендерного посыла. Собственно, это следует из общих законов знаковой коммуникации.

Вместе с тем не трудно понять, что культура, в которой «Ты – женщина, и этим ты права», существенно сужает пространство правоты мужчины. Без малого тысячелетняя пропаганда превосходства женской «природы» привела к тому, что сегодня, кроме, вероятно, переноски тяжестей, нет ни одной формы деятельности, в которой женщина не могла бы оспорить превосходство мужчины над нею. Нет ни одного качества характера, ума, воли, таланта, перед которыми она могла бы склониться. А значит, ни одно принимаемое мужчиной решение сегодня не остается без ее суда. Словом, принципиальная заменимость одного при абсолютной незаменимости другой – вот сердцевина навязываемой современной культурой нормы. И если раньше границы ее превосходства никогда не протирались далее сословных различий («как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..» [592] ), то сегодня они исчезают, превращая его в некую безусловность.

Но способствует ли формируемая норма полноценному развитию самой женщины? Более того, остается ли женщина женщиной в этой культуре?

Начнем с того, что, несмотря на все изобилие памятников, европейская культура отнюдь не возвышает ее. Культура слишком фундаментальное начало, чтобы позволить нарушиться какому-то равновесию. Для жизни социума одинаково ценны оба пола, отсюда вознесение одного равнозначно унижению другого, и, следовательно, неизбежно включение каких-то незримых компенсаторных механизмов, которые позволили бы найти необходимый баланс ценностей.

Европа возносит на пьедестал вовсе не женщину, объектом ее поклонения становится только юная романтическая красавица, предмет чувственных влечений. Обладательница же не слишком выигрышной внешности, тем более та, что уже вышла из возраста, порождающего желание мужчины, вызывает к себе совсем другое отношение. Кикимора, колдунья, баба Яга, ведьма – вот фольклорные образы, рождаемые не столь счастливым сочетанием сложения и лет. «Дурна как черт и умна, как ангел», сказанное в адрес одной из самых выдающихся женщин европейской истории, едва ли может расцениваться как комплимент мадам де Сталь. Да и романтическая красавица остается предметом поклонения совсем недолго: препятствия преодолены, любящие сердца соединились… «на кровать слоновой кости положили молодых и оставили одних»… но кого мы встречаем утром? Прекрасная Кримхильда, желая свести счеты с убийцей мужа, в ненасытности своей злобы губит всех нибелунгов (а заодно и собственного сына и родных братьев). Предмет поклонения Ульриха Лихтенштейнского совершает поступок, отвратительность которого невозможно поверить даже пергаменту. Та, что «на свете всех милее, всех румяней и белее», обрекает на смерть свою падчерицу. Жадной старухе мало быть вольною царицей, ей подай Окиян-море и чтоб рыбка золотая была у нее на посылках. Бедную Золушку (и ее несчастного отца) изводит злобная завистливая мачеха. Золушка-Фредегонда сама без счета убивает всех, кто встает на ее пути… Таким образом, из спальни появляется вовсе не прекрасная принцесса, но та, что уже начала превращение в свирепую ксантиппу, лихую «батскую ткачиху», злую мачеху, тещу, свекровь, леди Макбет, леди Макбет Мценского уезда… Нередко – во всех их вместе. Отсюда неудивителен и такой взгляд на нее: