Чтение онлайн

Ватажный атаман, обессилев к утренней зоре, повалился головой на землю и крепко уснул. Не слышал и не чуял, как из-под бока у него волокут тело мертвой Алены. Угрюм нес ее сам, Кореляк сторонился.

Закопали покойницу далеко в лесу. Вернувшись, Кореляк прыгал через огонь, как девки и парни на Купалу. Потом сделал из палки и мха светильник. Долго махал пламенем над спящим атаманом: обходил его кругом, водил у самого лица, едва не подпаливая бороду, бормотал корельские заклинания, отчего-то русской молвью: «Ты, огонь, созданье бога, старший между братьев, первый средь живущих, если зло сотворено, ты явись его прогнать, вылижи больного, калмы зло приди исправить...»

Он лежал на спине в узком месте, похожем на горную расселину или гробницу в скале. Плечи были сдавлены, руки сведены на груди. Было горячо, и пот заливал глаза. Как будто под ним и вокруг была огромная, жарко натопленная печь. Он был в печной каморе, лежал на поду и варился, как горшок со щами.

Вдруг печь начала распадаться. Сквозь трещины вырывался огонь из очага. Лизал руки, ноги, лицо. Он закричал, но слышал собственный крик словно со стороны — тягостный, гнетущий, почти звериный вой.

— Ра-а-а-авк!

Извиваясь и толкаясь локтями о стенки, стал ногами вперед выбираться из горящей печи-гробницы. Но рухнувший свод похоронил усилия и погрузил во тьму...

Его все же успели вытащить. Он очутился на скалистом мысу, испещренном черной крапью, мхами и птичьим пометом. Где-то внизу шумело море, он не видел его. Хотел встать, отыскать место, с которого было бы видно. Не смог. Ноги были непослушные, как у тряпичной куклы. Перебило кости рухнувшим сводом, подумал он, сознав ужас положения. Один, на безлюдных и пустынных скалах, беспомощный.

Нет, не один. Испытав облегчение, он увидел шедшего к нему человека. Но когда тот приблизился, понял, что это вовсе не спасение его.

— Как тебе живется, Митрофан?

Пришелец не торопясь уселся напротив, на валуне. Он был в длинной белой рубахе, враспояску, с расхлестанным воротом. А над воротом поперек шеи чернел спекшийся рубец.

— Откуда ты знаешь мое имя, Астафий? — страшась его, вымолвил Хабаров.

— Там, — Кудинов возвел очи кверху, — всё про тебя знают.

— Почему — там? Разве ты попал туда?

— Я еще никуда не попал. Там решают, где мне быть.

— Ты пришел мстить. — Отчего он сделал такой вывод, Митрофан не знал. Но знал, что иначе не могло и быть.

— Я просил их отпустить меня ненадолго, чтобы посмотреть на тебя. Теперь я вижу, что правда есть.

— Что ты видишь? — с горькой жесточью спросил Хабаров. — Калеку, который не может встать? Это — твоя правда?

— Вижу, как ты горишь, Митрофан. Палящий ветер — твоя доля из чаши, — сказал Астафий не своими, а откуда-то взятыми словами. — Дождем прольет Он на нечестивых и любящих насилие горящие угли, огонь и серу...

Только теперь Хабаров заметил, что вокруг него на голом камне пляшут язычки пламени. Оно, как кошка, ластилось к ногам, к тулову. Он попытался отползти прочь, упираясь в скалу руками, но огонь тянулся за ним.

— Огонь не снаружи, — качнул головой Астафий Кудинов. — Он внутри. Посмотри на свои ноги.

Хабаров торопливо стянул сапоги, размотал чулки и задрал портницы. Обе ноги были черные, как горелые головешки.

— Прощай, Митрофан.

— Стой! — с ненавистью и страхом крикнул ему в спину Хабаров. — Скажи... ты видел там... ее?

— Нет.

Впервые в жизни он почувствовал на лице слезы. Они были злыми... и разбудили.

...— Где она?! Где?! Отдайте мне ее, песьи дети!..

Голова Кореляка моталась так, что вот-вот отвалилась бы, словно кочан капусты. Хабаров перестал трясти его и отшвырнул.

Ни Угрюм, ни Кореляк не соглашались показать могилу, чтобы, чего доброго, он не пошел раскапывать ее.

Атаман, потеряв ум, бегал как угорелый по стану, по ближнему лесу. Звал Алену, рычал, грозил, хватал людей за грудки, обещал озолотить, если вернут ее.

Затих лишь ввечеру. Угрюм, накормив его, рассказал о том, чего Хабаров в своем неистовстве не заметил.

— Скряба увел половину ватаги. А карбасов с добром взял больше половины. Еще из других велел часть добычи переложить.

Атаман выслушал равнодушно. Он смотрел на язычки пламени, плясавшие вокруг него, как маленькие рыжеволосые человечки чакли, о которых рассказывают лопари. И видят их тоже только лопари. Угрюм уж точно никаких рыжеволосых плясунов не доглядел.

— Возвращаться надо, атаман. На Русь. Нету больше ватаги. С тобой полсотни людей остались. И те завтра жалеть будут, что не пошли со Скрябой.

— Не пойду... — мотнул головой Хабаров. — От меня карбас загорится. Потонете все.

Наутро ватажники связали атамана, едва одолев его медвежью силу, и сволокли в карбас. Плыли в обратную сторону. Осевшие от груза лодки тяжело шли на веслах против течения. Гребцы выбивались из сил.

Когда проплывали у последней пожженной деревни и недавних могил, в борт вонзилась стрела. Каянцев на берегу и среди руин видно не было. Да и стрел больше не прилетало.

— Развяжите, стервятники! — требовал ватажный голова, когда устроили новую стоянку для ночлега.

Угрюм молча кормил его с ложки, а потом сделал ему постель у костра и укрыл стеганым одеялом. Сам улегся рядом — стеречь...

В бледно-желтом свете зари к умершему за ночь костру подсел человек. Босоногий, в исподней длинной рубахе, с босым же лицом едва повзрослевшего отрока.

— Другого раза не будет, Митрофан.

Он будто продолжил разговор, когда-то прерванный. Но Хабаров не помнил ни его, ни разговора.

— Кто ты?

— Иванушка я. Из Устюга. Не узнал ты разве меня?

Атаман сбросил одеяло и сел.

— Вон как о тебе твои слуги заботятся, чтобы ты себе большего худа не сделал, — кивнул на его узы блаженный. — А ты сам о себе небрежешь. Помнишь слова-то мои?

— Не помню... Про чашу что-то.

— Она и есть, — опять покивал Иванушка. — Чаша твоя последняя, полная крови человечьей. Страшно тебе?

— Страшно, — пробормотал Митрофан. — Никогда так не было. Жжет меня всего, будто кипятком обварился снаружи и внутри... — Он потянул связанные руки к блаженному и, словно в бреду, стал лихорадочно просить: — Погаси огонь, юродивый! Не дай сгореть заживо! Погаси!