Чтение онлайн

— По слову государя великого князя и властью двинского наместника князя Глинского беру за приставы душегуба, разбойника и зловредного волхва Кипчильдышку, о чем объявляю вам, московским данникам... Васька, перетолмачь иродам!

Васята перетолмачил. После же попросил дозволения сплавать на берег, к отцу дьякону, узнать, не нужна ли какая помощь. Палицын не позволил — другого толмача под рукой больше не было.

А под кровом леса брел не разбирая пути лопарь Ляйне с тяжкой ношей на руках. В длинных мокрых волосах Воавр заплелись водоросли, рубаха облепляла все выпуклости юного девичьего тела, на белом, как высокая луна, лице застыла страшная полуулыбка утопленницы. Ляйне боялся смотреть на нее: это было не лицо Воавр. В мертвое тело вселился дух злой проказливой водяницы Сациен...

— Куда ты несешь ее, Ляйне? — по пятам за ним шел монах.

— Твой Бог не спас мою Воавр, аччи. Зачем ты пришел к нам в сийт? Это все из-за тебя и твоего Бога... Не ходи за мной. Я буду прощаться с ней.

— Отдай мне тело, пока еще не поздно, Ляйне. Девица жива.

Лопарь внезапно развернулся.

— Ты... Каллес... — Его трясло. — Для чего лжешь, старик рууш?

— Я не лгу. Посмотри сам.

Феодорит взял из ослабевших рук лопаря бездыханное тело и, дойдя до просвета меж сосен, положил в траву. Сам встал на колени, осенился крестом и будто задумался.

Бор объял их северным лесным беззвучием: не разговаривали птицы, не гонял в верхушках ветер, даже не звенел гнус. Неподвижна и безмолвна утроба тайболы, лопской дебри.

— Ты когда-нибудь целовался с девицами?

— А?!

— Соедини свои губы с ее устами, будто целуешь, и вдыхай в нее воздух.

Монах положил ладони на грудь девицы, в ложбину между выпуклостями, и резко надавил. Потом еще и еще.

— Делай как я сказал! — сердито прикрикнул он на остолбеневшего лопаря.

Ляйне резво повалился на колени с другой стороны тела и, одолевая страх, приник ртом к посиневшим губам утопленницы. Стал громко дышать, словно раздувая кузнечные мехи. Так менялись несколько раз: Феодорит месил грудь девицы, точно тесто, и ошалевший лопин изо всех сил дул ей в глотку.

Вдруг изо рта Воавр выстрелила водяная струйка. Монах тотчас перевернул девицу спиной кверху.

— Приподыми ее и держи. Подставь колено!

— Из нее льется, аччи! — закричал смертельно испуганный лопарь. — Это выходит дух Сациен!

Утопленница тряслась, кашляла и обильно извергала из себя воду.

— Ожила девонька, — радовался монах, — ожила. Давай, милая, выплевывай все, что наглотала!

— Аччи. — Глаза лопина были как круглые сарацинские серебряные монеты.— Ты кикуешь лучше, чем нойд Кипчульдыш. Он не смог выменять у слуг подземного бога Руота душу лопина Вуэньтрэ, который сильно разболелся. Кипчульдыш принес в жертву трех оленей, самых сальных самок-важенок. Духи бога Руота все равно забрали Вуэньтрэ. Что ты пообещал отдать своему Богу в обмен на душу Воавр?

— Мой Бог не берет мзду, Ляйне. — Монах утомленно прислонился спиной к сосне.

Лопарь прижал к себе девицу. Она перестала отрыгивать воду и дышала ровно.

— Воавр, ты жива, — говорил он, гладя ее влажные волосы. — Аччи сказал правду. Я больше не отдам тебя Кипчульдышу.

— Ты храбрый, Ляйне. Только зачем грозил нойду наслать на него упырей-равков? Ты что, умеешь колдовать?

— Каждый саами умеет чуть-чуть киковать, — горделиво сказал лопарь.

— Тебе придется забыть про это чуть-чуть, — вздохнул монах. — Иначе с твоей Воавр случится беда... и она умрет уже по-настоящему. Господь не берет мзды, но и милость свою напрасно не расточает.

Ляйне заглянул в открытые глаза девушки, смотревшей на него доверчиво и непонимающе. В ней еще действовал дурман.

— Скажи своему Богу, аччи: лопин обещает никогда не киковать.

— Это ты сам Ему скажи.

Тишину бора вспорол треск палых веток и шелестенье подлеска. То ли зверь, то ли человек пробирался сквозь густой высокий малинник. Не успев дать ход мысли о хозяине леса — медведе, они услышали бормотанье. Человек разговаривал сам с собой, заплутав.

— Васята! — узнал его голос Феодорит. — Ты зачем там бродишь?

Алтарник ломанулся, как лось, сквозь кусты на зов.

— Вас ищу, отче. Сбежал я от Палицына-то, в воду как есть сиганул. Они уж на карбасах обратно идут... А то думаю, вдруг лопин на нашего отца дьякона осерчает да не возьмет его к себе в лодку, покойницу свою повезет...

Голос Васяты падал, пока совсем не упал. Парень в ужасе смотрел на девицу, которая хоть и была еще иссиня-бледной, но глядела вовсе не по-покойницки.

— Отче... так ты это... ты что же... Она ж сколько под водой пробыла... Я сам видел. Мертвую он со дна поднял!..

Монах восстал с земли.

— Бог с тобой, чадо. Не говори лишнего-то.

— Это что ж... — Васята его не слышал, переживая потрясение. — Ты ее из мертвых воскресил, отче?! Как пророк Илья в Писании — сына сарептской вдовицы? ... Как у игумена Сергия в житии — умершего отрока?!

— Васятка, — ласково и будто бы стыдливо попросил Феодорит, собрав широкий лоб складками, — не говори про девицу никому. Не то Афанасий Иваныч в расстройство придет да разгневается невзначай.

— Да что ж, анчутка ему, что ли, в квас нагадит или хорь бешеный покусает? С чего ему гневать-то, отче? — изумлялся алтарник.

— С того, что ему девица мертвой нужна. Чтоб нойду казнью грозить за душегубство.

— А зачем? — в оторопи мигнул Васята.

— То уже не наше с тобой дело, — со вздохом подытожил монах.

* * *

Меха лежали грудами на полу, висели по стенам на крючьях связками сороков. Серебристые, дымчатые, вороно-черные, рыжие, бурые, снежно-белые и с прожелтью: куницы, бобры, белки, лисицы, песцы, горностаи. Кандалажский подьячий Тормасов по-хозяйски ступал в рухлядной клети, уверенно выхватывал из груд шкурки редких окрасов. Как лавошный купец, растягивал мех на руках перед дивящимся Палицыным, подставлял к свету, чтобы явить все выгоды и достоинства: блеск, густоту, переливы.

— Богатый ты человек, Федот Пахомыч. На каких сокровищах сидишь.

— Не мое богатство — великого князя казна.

— Нешто не случается казне малых убытков? — со смыслом усмехнулся Палицын.

— Как сказать, Афанасий Иваныч, как сказать... — Тормасов бегло взглянул на него. — Бывает, мыши попортят либо сырость на море побьет. Бумага-то всякие беды стерпит. Государю убыток, а нам — грех. Да ведь не щадя живота службу тянем на краю земли, в диких скалах. Потерпит, чай, казна-то грехи наши?