Чтение онлайн

— Ох ты ж белебеня. Тьху! — Михей раздосадованно пошагал на корму, откуда его криком звал Мартьян.

Аброська, посчитав свой долг выполненным, тоже удалился. Васюк оглянулся на служильцев. Дурной разговор они, конечно, слышали. Но то ли не подавали виду, то ли им впрямь было все равно — куда и зачем плыть, кого ловить.

— Причалим, на-ко, у Архангельского монастырю, задержимся чутка, — услышал он голос подошедшего незаметно кормщика.

— Для чего? Разве не все припасы сделали, Мартьян?

— Запасено-то будь здоров. — Вож смущенно мялся, не решаясь сразу выложить что хотел. — Ты бы вот чего, Василий Иваныч. Обговорил бы с одним человечком. Игнатом Антюхиным его звать. Тут в монастыре трудником по обету второй год жительствует. Игнат этот много чего про неприкаянного попа знает. Да только не говорит никому. А тебе авось скажет.

— Чем же я ему приглянусь?

— Дак тем, что тоже попу вред замышлять... — Кормщик старательно отводил глаза в сторону, делая вид, будто его занимает речная вода за бортом. — Игнат Антюхин на Терском берегу рыбу промышлял. Там у их становище в Пялицах. Сдумали они как-тось на четверых утопить попа вместе с его карбасом и гробом. Сердце-от на него держали, что он им каждый раз, как туда але обратно идет, море непогодью портит, промыслу вредит. Ну и пошли на своей лодейке, багры, топоры сготовили... О коргу их разбило по убылой воде. Один Игнат и выплыл. Поп его выловил да в карбасе своем до самой-то Умбы вез. Игнат с того путешествия сединой обзавелси. Обет дал — ежели живым сойдет с поповского карбасу, три года в монастыре отработает.

Кормщик, не ожидая ответа, отправился смотреть на реку с другого борта.

— Постой-ка, Мартьян. Ты думаешь, что и нас...

— А то тебе думать, Василий Иваныч. Наше дело иное — службу морю править, за кормило держаться.

Васюк Палицын крепко задумался.

...Михайло-Архангельский монастырь срублен был в том месте, где Двина вблизи моря начинала распадаться на рукава. Благословиться на дальнюю дорогу в святой обители всегда дело хорошее, да только хватило б на него и одного вечера. А потеряли целый день с лишком. Отправились уворачиваться от двинских рукавных отмелей, когда уже солнце одной половиной село за край земли и в таком положении заснуло.

Игнат Антюхин оказался на редкость упрямым и молчаливым мужиком. Васюк ходил за ним по пятам на мукомольню, в хлебопекарню, на пристань, где разгружали монастырские карбаса, помогал взваливать ему на спину мешки, только что сам не впрягался в черную работу, чтоб услышать Игнатов рассказ. Переупрямил. Однако трудник, открыв рот, оказался немногословен.

— Заговоренный он. — Сбросив мешок в амбаре, мужик утер со лба пот. — Николой Морским заговоренный. Не дастся он ни человеку, ни морю, покуда свою епитимью до конца не совершит.

— Какую епитимью? — выдохнул Васюк.

— Покаянье за сгубленную женку. В бабу бес вселился, он и убил ее неволею. Пока тело в гробу не истлеет, епитимья его не кончится.

— Страшно в карбасе у попа? — крикнул Палицын в спину Игнату, зашагавшему опять к монастырским воротам.

Мужик нехотя обернулся.

— Тебе не пожелаю того испытать.

Ко всхожему солнцу лодья Палицына вышла из пресных вод в соленые и побежала на морской простор.

5

— Проваливай, убогой!

Над монастырским островом в устье Колы ярились чайки, оспаривая друг у дружки рыбьи головы, сваленные кучей на дворе. Дух подтухшей требухи стоял крепкий, но даже через него пробивался тонкими струями запах жареной дичины.

— Нету Феодорита, ушел. И ты убирайсе. Иди, иди, Бог подаст.

Кряжистый помор в монашьей рясе заступил дорогу, не пускал дальше.

— А ты, брате, сказал бы мне, куда ушел старец. Да зачем ушел? Мне-то он в прошлый раз ничего не говорил, знать, не собирался никуда. Случилось ли чего?

— Да ты кто такой-то, чтоб тебе игумен докладывалсе?

Поп Василий вздохнул. И правда — кто он теперь?

— В Кандалухе поищи-ко, — смилостивился монах. — Авось, там он.

— Мне бы сухарей немного.

— У самих хлеба нету! — разозлился Феодоритов постриженик. — Недород на Руси, слыхал-от? Впроголодь живем.

— А от поварни-то мясным духом тянет.

Чернец не выдержал его взгляда, буркнул:

— Какое там мясо. Лопяне-то лучше знают. У их-то куропатка — летуча рыба. Рыбой одной и кормимсе... Ну давай, пошел, убогой. Некогда мне с тобой лясы точить.

Чаячьи вопли стало перебивать шумом из распахнутого входа монастырской церкви.

— Про что братия-то кричит? — с новым вздохом спросил напоследок поп Василий.

— А думу думают, — с внезапной усмешкой поделился монах, — пойти ли нам всем на Печенгу, в Трифонов монастырь, али тут нового игумена себе выбрать. Феодорит-от сбёг от нас. Не по нраву стала ему жисть с нами.

Поп Василий охнул, опешив.

— Видать, буйны вы сделались, не совладал с вами, — горько пробормотал он. — А что ж вы дом молитвы в новгородское вече превратили? Соромно ведь.

Чернец грубо толкнул его в плечо.

— Проваливай, сказал. Да не приходи сюда боле со своим гробом. Неча затхлой мертвечиной святу обитель поганить.

— Спаси тя Бог, брате.

Поп Василий, поклонясь, побрел к карбасу, зачаленному на камнях неподалеку от монастырской пристани с несколькими лодками-осиновками. Он перевалил через борт и пристроился на скамью-распорку, на которой одним концом стояла заколоченная Агафьина домовина. Думы и воспоминанья объяли его.

Беда пришла в Феодоритову обитель. Восемь лет простояла мирно, разгоняя идольский мрак над этой по-своему дивной и красовитой, но страшно очародеянной землей. Теперь же враг подошел к ней вплотную, пролез внутрь лазейками-червоточинами в монашьих душах, сильно напакостил старцу-игумену, которого поп Василий почитал уже готовым святым. Война нечисти против человеков никогда не кончится, покуда не положит ей предел меч Господень.

Вот и Агафья пала жертвой этой войны.

Он долго не замечал — или не хотел замечать, — как менялась она, становясь чужой, незнакомой, совсем другой. За какую слабину ухватил ее враг, подчинив волю и разум, сделав орудием против него? Теперь не узнать. Чуждая сила, поселившаяся в жене, исподволь управляла ею. Агафья сделалась распустехой в доме, но себя начала прибирать излишне усердно — белилась, румянилась, чернила углем брови. Хохотала над его бородой, пропахшей ладаном, а дыры в подряснике зашивать не спешила. Под благословенье шла с неохотой, втягивала голову и жмурилась. Ночами стала приходить к нему со своей постели. Ластилась, как кошка. Потом пускалась в жалобы. Обиженно бранила его. Однажды, еще спать не ложились, предстала перед ним в бесстыжем виде, без ничего. Ошалевши, он схватил ее за косу, швырнул на пол и убежал из избы в хлев, там молился всю ночь под меканье единственной козы. Наутро Агафья томно пригрозила, что найдет себе полюбовника. Он нудил ее к исповеди, надеясь, что причастие выгонит из нее внезапную похоть, образумит, смирит, и все станет как прежде. Она, будто назло ему, отказывалась.

В тот день он, пробудившись, не нашел жену в избе. Печь была не топлена, тесто не ставлено. Искать ее было некогда — пономарь скоро забил в колокол, сзывая на праздничную службу. Отец Василий заспешил в храм. Обедню отслужил исправно, чинно, однако с неспокойным сердцем. Средь жен-прихожанок Агафья так и не показалась. Бабы сразу подметили отсутствие попадьи и, казалось ему, бросали на него жалостливые взоры, от которых его окатывало внезапным стыдом. Чудилось, будто поморские женки все знают, даже то, что ему невдомек, и уж языки удерживать за зубами не станут, располощут на всю Кереть и дальше. В конце службы, когда подходили целовать крест в его руке и одна из баб спросила: «Что ж, батюшка, прихворнула твоя матушка?» — даже помстилось отцу Василию, будто женка подмигнула: знаем, мол, какой хворью заболела Агафья-то наша.