Чтение онлайн

— Это что ж, через все Горло перемахнули? — изумлялся Васюк.

— А и не то быват, — невозмутимо отозвался старый кормщик. — Бывалочи от Святого Носу по убылой воде на Новой Земле оказывались, верст за полтыщи. Сповезет, если у Колгуева острова остановит, да тоже не близь.

— Тяжка жизнь у поморов, — вздохнул Васюк. — Испытал я с вами за год всякого.

— Не всяк потянет наше бытье, — согласно покивал дядька Онисим и сбоку глянул на служильца хитрым глазом. — У нас как говорят. Портно сыро, дак брюхо сыто. От себе добавлю — и душе спасенье в трудах наших потных... Вот тебя, Василий Иваныч, все выспросить хочу, да случая не было. Ты чего ж с нами на Обь-то подался, заради какой корысти? Зверя наравне с прочими бил да все другим роздал, торговлишка, знать, тебе не впору. Об чем тогда ты с зырянами все толковал там?

— Не за промыслом я с вами ходил, верно ты усмотрел. — Васюк стянул шапку, обнажив поседелую голову, и вытер мокрое от морских брызг лицо. — Вызнать хотел, знают ли те обские зыряне путь в Китайское царство, реками или морем. Оказалось, не ведают. Не слыхали даже.

— Ты о том не тоскуй, Василий Иваныч. Земля за Камнем просторна, на восход далече идет, народцев там разных, самояди идольской, мно-ого живет. Кто ни то знат про твой Китай. А зыряне-то что. Оне в своем Обском погосте мало чего ведают. Про малгомзеев оне тебе сказывали? По-ихнему это значит — крайний народец, за малгомзеями, значит, никого дальше нету. Ан врет их молвь, есть и за малгомзеями земля и люди живы. Есть велика река Ислендь. Дай-то сроку доберемси и до нее, промыслы там обоснуем...

— Дядько Онисим! Дядько Онисим! — Под ноги им сверзился орущий отрок-зуёк, залезавший на щёглу для гляденья. — Человек в море погибат!!

— Ох ти! Где, Федорко? — Кормщик пошел вдоль борта, перебирая руками по краю и вглядываясь в дальние накаты волн между безымянной скалой и мурманскими пахтами.

— Вон он! — голосил мальчишка, тыча рукой. — Ай нет, опять пропал... Да вон же карбас! Снова показалси! В относе он, дядько, водой утягиват! Как и мы, бедовальщик!..

Поморы взволнованно следили, как в морских бороздах меж валами появляется и исчезает лодчонка, с расстояния казавшаяся игрушкой.

— Впрямь душа живая гибнет, — охал старый кормщик. — Да как же мы ему... Не подойти ведь нам...

Мужики молча размашисто крестились. Только зуёк Федька скакал меж ними зайцем, кричал, теребил за шерстяные рубахи и нерпичьи безрукавки.

— Зовет он вроде? — Васюк напрягал слух, уловив сквозь свист ветра далекий человечий голос. — Или поет?!

Поразившись услышанному, он посмотрел на Онисима и вовсе опешил, увидев, как стал спокоен и опять невозмутим корабельный вож.

— Дядька Онисим, он это? — как будто даже торжественно криком вопросил за всех Михайла.

— Он, ребятушки. Слышьте, псалом поет? Путь себе правит...

— Да кто? — чуть не накинулся на кормщика Васюк, один из всех ничего не понявший.

— Неприкаянный поп. Ну, так у нас его зовут-величают... Имени-то никто не знат. Который год с Корельского берегу на Мурманский ходит, туда да обратно. Бают, будто море к нему немилостиво... ветром противным всегда бьет, туманом кроет. А иначе глянуть — так и милость ему велика от моря-то. Через сколько взводней да осенних бурь, да сквозь льды прошел невережен...

— Зачем?! — остолбенел Васюк.

— А кто знат. Умом тронулси с горя. По жене мертвой затосковал да рассудком-то и съехал. Жену в гроб, а гроб в карбас, и сам туда ж. В море пошел беду бедовать, так доныне и ходит.

— Его же остановить надо! — загорячился Васюк. — Вынуть из моря да на руки кому отдать, женку по-христиански схоронить. Она ж тлеет!.. Пошто соловецкий игумен либо прочие духовные не озаботятся оным непотребством?

— Дак пробовали вынуть, — отчего-то усмехнулся Михайла. — Море не отдает.

Палицын, ошеломленно озираясь, отправился на корму, откуда еще можно было видеть выныривавшую из волн и снова в них прятавшуюся посудину, в которой безумный поп возил по морю мертвую жену.

* * *

Сквозь щель между дверью и ободвериной были видны резная спинка стула да голова и плечи сидящего человека — двинского наместника. Тянуло дурным запахом жженой кожи, и хорошо был слышен голос. Этот-то голос и вынудил слугу-паробка в почтительном удивлении замереть за дверью, согнуться вдвое и приникнуть глазом к щели. Ибо привычки разговаривать вслух с самим собой Афанасий Иванович не имел, а никаких гостей в доме не было, ключник с утра в отъезде, и служильцы со двора в терем нынче не званы. Бабам же и девкам проникать в служебную клеть настрого воспрещалось.

Но второго, отвечающего голоса отрок не слышал, как ни старался, пристраивая к щели ухо. С кем же боярин бает?

— ...Почему мне верить тебе?.. Да, помог. Один раз... два раза. Прежде от меня не требовалась служба в оплату... Зачем мне этот дикий поп?.. Должен быть наказан?.. Утопи его в море, чего проще... Мои люди уже пытались взять его... Не смогли... В море тонет столько народу, почему его не берет?.. Хорошо... Хорошо, я пошлю за ним... После этого ты сделаешь, как я хочу... Устюжским наместником... Нет. Вологодским. А после — думным дворянином... Жену другую, молодую... Аграфену в монастырь... или в могилу... как хочешь...

Палицын смолк. Заскрипел стул, наместник, вставши, пропал из виду. Паробок, забывшись, так и эдак прикладывал к щели глаза, чтоб увидеть его собеседника.

Дверь внезапно ударила его в лоб и по носу, швырнула на пол. Тут же вскочив и держась за нос, отрок вытаращенно, сквозь слезы прогундосил:

— Велено доложить, хозяин. Василий Иваныч Палицын с Обскова зимовья ныне вернулси, на дворе со дворскими тебя дожидает.

Хлюпнув, он попытался заглянуть мимо наместника в клеть.

— Гостям велишь ли стол крыть?

Афанасий Иванович взялся за длинные волосья паробка, крепко намотал на пальцы и оттянул назад.

— В следующий раз велю посадить тебя голым задом на муравейник... — Отпустил, приказав: — Брата ко мне звать. Стол на двоих в трапезной. Никого более тут нет. Пшел! — Напоследок ногой дал паробку тумака.

...Афанасий ждал в горнице, белым камчатным утиральником перевязывая запястье. Васюк, едва войдя, бросился обниматься.

— С рукой-то чего? — возбужденно выспрашивал он, осматриваясь. — И что за вонь у тебя, братка?

Он потрогал жженый кусок шкуры на медном блюде посреди стола, схватил гривну на цепи, лежавшую возле. На золотом кругляше буровели пятна свежей крови. Те же пятна были на скобленых добела досках пола. Афанасий молча и жестко отобрал гривну, бросил в скрыню, замкнул на ключ.

— Чего это? — не успел понять Васюк. — Откуда у тебя?

— Порезался невзначай, — ответил старший на предыдущий вопрос, а последние будто не услышал. И сразу перешел на укор: — Тебе когда велено было назад быть? От службы я тебя уволил до прошлой осени, ты опоздал почти на год!