Чтение онлайн

Но море никак не хотело становиться ему могилой...

Васюка пробрало дрожью. Рассудок не мог вместить нечеловечью муку, которую кольский игумен Феодорит назначил невольному убийце в покаяние — возить с собой мертвое тело убитой жены.

Ему почудился запах тлена, сладковатый смрад разлагающейся человечьей плоти. Он взволнованно оглядывался, пытаясь понять, откуда веет мертвым духом. Запах становился сильнее, настойчивей, словно под палубой в лодье лежал невесть откуда взявшийся покойник. Васюк растряс спящего на корме корабельного вожа.

— Мартьян! Проснись! Чуешь запах? Откуда мертвечина?

Кормщик, сбросил кожух, в который был завернут, сонно потянул носом.

— Приснилось те, Василь Иваныч. Студеной дух, свежой. Повались-ко спать.

Васюк в заполохе перебудил нескольких служильцев. Никто не слышал мертвецкого запаха, который донимал его.

Он выпил две кружки холодной воды из бочонка и понемногу успокоился. Уселся на якорный барабан и стал смотреть в море.

В сотне саженей от острова проплыла на полудень огромная льдина, отколовшаяся где-то далеко в океане. На ней темнели туши то ли нерп, то ли морских зайцев. Васюк вспомнил леденящие кровь рассказы поморов, как на оторванных льдинах уносило через Горло в океан людей, ходивших вёснами бить тюленя. А зимами в Горле сущий ад — теснятся во тьме, скрежещут торосы, ледяные горы с громом напирают на берега, так что летом рыбаки находят иногда свои становые избы размолотыми в труху. Как же здесь плавать зимой?!

* * *

К ночи пал мороз. Пар, вырывавшийся изо рта, оседал на бороде, превратив ее в волокнистый лед и приморозив к меховой свитке. Ладони в тонких рукавицах давно не чувствовали весельного дерева, их попросту свело судорогой и разжать без страшного усилия было нельзя.

Еще днем, когда солнечный шар чуть повисел над морем и закатился обратно, шуга была похожа на разлитые в море комковато-водянистые сливки. В потемнях, озаренных бледно-красными сполохами на севере, рыхлое и подвижное ледяное поле стало быстро смерзаться. Алые отсветы ложились по сторонам кровавыми розливами.

Весла все трудней пробивали мерзлое месиво, звонкий шорох колышущихся на воде льдинок становился все глуше. Лед вставал, грозя запереть в смертельной ловушке карбас. К утру его могло раздавить в щепы. Но к утру в нем не осталось бы и живого человека. В зимнем море можно выжить только ворочая без продыху весла, согреваясь непосильной работой, никак иначе.

Поп Василий со стоном толкнул карбас веслами в последний, как он думал, раз и ослабил напряжение рук. Замер без движения, низко опустив голову. «Вот и все, Агафья. Кончено... Дадут ли мне увидеть тебя там?..»

Ему помстилось, будто прямо над кормой лодки взыграл сполох, не красный, как те, дальние, а молочно-белый. Он медленно поднял голову. Но сил изумляться не было. Закрывая собой гроб, в карбасе стояла Агафья. Светлая, спокойная, родная. «Еще не кончено, Вася. Я помогу тебе».

Она подошла и, перехватив весло, оторвала от деревяшки его застылую длань, уселась рядом. Они стали грести в четыре руки, и спаянный лед с хрустом поддавался их двойному усилию. Карбас снова пошел вперед. «От тебя идет тепло», — все же удивился он. «А как иначе. Я ведь живая, Васенька».

Она пробыла с ним до тех пор, пока карбас не вышел из ледового плена на открытую воду. И сразу ушла, не простясь. Но зачем было прощаться, если теперь он знал — Агафья всегда здесь, с ним...

Воспоминанье улетело, оставив ощущение тепла и света. Поп Василий огляделся, отыскивая путеводные приметы. Мурманские скалы по правую руку гомонили на тысячу ладов птичьими голосами. Впереди на море горбились островки, прикрывавшие вход к устью реки Иоканьги. Еще дальше протянулся на север плоский зеленый рог Святого Носа, длинная полоса земли, отделявшая Мурманское море от Студеного.

Что-то было необычное. Куда-то подевался привычный свист ветра в ушах. Дали были ясны, прозрачны. И небо — когда он в последний раз видел такое небо? — поливало морские воды лазоревым сиянием и в ответ ловило свое синее отражение. Солнце... Оно просто было. После трех лет скрытного, где-то там, существования.

Он вдохнул полной грудью воздух, донесший от земли теплый запах цветущих тундр. Откуда-то родилось знание и чувствование, что его морское скитанье подходит к концу.

Поп Василий оставил весла и нашарил под скамьей клещи. Один за другим выдернул четыре гвоздя, державшие верх гроба. Подождав и успокоив сердце, отодвинул крышку.

Агафьины мощи уже не издавали мертвый запах. Плоть ссохлась и затвердела на костях, просолившись морской солью. Черты лица можно было узнать. Наклонясь, он поцеловал ее в когда-то белый, а теперь посеревший плат на лбу.

Опустился возле гроба на скамью.

— Вот и прошли мы с тобой наше испытанье, Агафьюшка. Воистину теперь мы с тобой двое в плоть едину стали. Ты во мне — кость моя, ребра мои, остов мой. Я — мышца твоя, сила и воля твоя... — Он задумался. — Знаешь, отчего мне прежде жизнь легка казалась? Душа была как дерево просохшее, гладкое, просмоленное, влагу в себя не берущее. Ни занозы, ни царапины, чтоб воде внутрь проникнуть. Теперь смолу содрало, занозы торчком встали. Разрыхлилась моя древесина, живительной водой набухла, слезами земными пропиталась. А ведь не тяжельше ничуть стала. Обратно тому — кажется, так легка теперь, что вот сейчас встал бы да и по волнам пошел бы, аки посуху... Однако плыть нам с тобой дальше надо. В Кандалакшу, думаю. Там искать старца Феодорита...

И ветер задул попутный, подгоняя карбас в корму.

6

Долгий Святоносский мыс поморы издавна одолевали волоком в самом узком месте. Огибать его кругом смельчаков давно не сыскивалось. Там, где сходились два моря, человеку делать было нечего, ибо несхожие ветры и течения рождали в том месте встречные и поперечные волны-сувои, боровшие друг дружку, а страшные водовороты прибылой воды могли легко проглотить самую большую лодью.

Однако и здешний волок имел дурную славу губителя кораблей.

— Мартьян, отчего губа зовется Лопское становище? Там лопари живут?

Васюк Палицын, потный и в расхристанном кафтане, наравне с мужиками и служильцами толкал лодью по волоковым бревнам, недавно смазанным жиром.

— Жили когда-тось. Отчего, думать, Василь Иваныч, Нос-то Святым прозывается? Требище у их было на самом конце Носа, болваны-от каменны стояли. Святое, значит, для их место. От того и пошло. По-ихнему Сейднярк, Святой Мыс... А я так думаю — испоганили они губу-то. От ихнего колдовства завелся там червь грызущий, неусыпающий. Або нигде боле такой твари у нас на море нету, окроме тут.

— Что за червь неусыпающий? — изумился Васюк. — Такой только в преисподней водится, по Писанию.

— А сам увидишь. Тока надо нам, Василь Иваныч, губу эту наскоро миновать, чтоб потом в море-то на досточки не развалиться от проклятого червя.

Лопское становище оказалось небольшим заливом, в который упирался накатанный за много десятков лет волок, стиснутый с боков низкими зелеными горками-увалами. Лодью с ухающими криками сбросили по наклонному берегу в воду, подняв гребни волн. На этом рукотворном взводне закачался груженый длинным сундуком карбас, причаленный недалеко от волокового пути. Его хозяин стоял на берегу и явственно никуда не торопился.