Чтение онлайн

— Ушли свеи-то. Ночью, как ты велел, Аверкий Иваныч, по всему берегу палили костры. Хоша и светло, а лес-то темен, кто там с моря разглядит, сколько у нас войску. Спужался немец треклятый...

— Надолго ль? — Палицын спустил ноги в чулках на пол, растер ладонями лицо.

— Жалко, бурей их не разметало, — помечтал Спирька. — Недолго море серчало. А сказывают, будто-де море по многу дней лютовать может... Страх на море-то жить.

— Час который?

— Монахи заутреню поют. Игумен за тобой прислал, Аверкий Иваныч. Пожаловать просит.

Спирька подал кафтан и сапоги.

В игуменской келье Палицына ждали трое. Третий был древний старец лет девяноста, с пожелтевшей от ветхости длинной бородой и по-ребячьи ясным взглядом. При виде его Аверкий смутился, отвел глаза. Неуверенно опустился на лавку, теряясь в догадках, о чем будет разговор. Оказалось, однако, у всех на уме свеи, а не иное что. Возле полуночи оба их корабля стояли, зачаленные, у Белухиной луды, что на середине между монастырской губой и Сосновой. Высаживаться на Соловецкий остров они, по всему судя, не станут.

— Это по чему же судя? — спросил Палицын.

— Отец Феодорит из Кандалакши к Соловцу шел. — Игумен кивнул на старца. — На своем карбасе у них под боком проплыл да обрывок разговор поймал.

— Как это под боком проплыл? — сильно удивился воинский голова. — А разговаривали они что ж — по-русски?

— Как не замечен остался — о том не ведаю, — прошелестел старец. — А говорили... на одном борту по-свейски, на другом еще и иную речь уловил, мнится, будто аглицкую.

— Ты, старче, немецкую молвь разумеешь? — продолжал изумляться Палицын. — Откуда?

— Разуметь не разумею, а коль единожды слышал наречие, то впредь отличу от иных, — тихо ронял слова старец. — Свейскую речь слыхал тому назад лет семьдесят с лишком. В тот год, когда князья-воеводы Ушатые свейскую корабельную рать на море разбили. Тогда дед нынешнего государя Ивана Васильевича со свеями впервые воевал.

Палицын, знавший о той войне и морских битвах на Студеном море из родовых преданий, будто окунулся вглубь веков. С трудом верилось, что перед ним живой свидетель тех ратей и сражений, в которых со свеями бился прадед Иван Никитич Палицын.

— Как же ты, старче, знаешь, о чем они говорили?

— Кузова поминали. — Старый монах произнес нечто длинное, непонятное, режущее слух. — Так по памяти-то.

— Замок на Кузовах, — подтянулся к разговору свеянин Игорь, до сих пор сидевший безмолвно. — Они думают, там остатки крепости, которую хотел построить на Кузовских островах наш правитель Стен Стуре. У тебя, отче, память остра, как лезвие меча, и великая способность к чуждым языкам.

— Я видел в то лето, как свеи собирали на острове камни, чтобы строить укрепление. — Феодорит не услышал похвалы.

— Сейчас там ничего нет. Игумен Филипп одиножды взял меня плыть на Кузова. Мы нашли то место. Оно дико, только камни на берегу.

— Отче Варлаам, а вели-ка подать бумаги и чернил, — загорелся мрачной мыслью Палицын. — Надобен мне чертеж этих Кузовов.

— Что придумал-то, Аверкий Иванович? — встревожился игумен.

— Прадеда вспомнил, — усмехнулся Палицын. — Как он свейских немцев на вашем море из пушек бил.

Когда келейник принес бумагу и все потребное, бывший корабельный вож свеянин Игорь опытной рукой начертил соловецкие берега, матерую землю с Кемской волосткой и россыпь Кузовских островов между ними...

* * *

Белая поморская ночь стала благословением, позволив совершить то, что задумывалось. Будь здесь обыкновенные темные ночи, палицынская дружина переломала бы ноги средь кузовских камней, заросших малиной оврагов, горных щелей и осыпей, огнями обнаружила бы себя перед свеями и полегла б в неравном бою. Теперь же все было готово, чтобы с зарею на головы варягов внезапно посыпались подарки.

Их в самом деле было много. Не шесть сотен, но и не менее трех, не считая прикованных цепями к веслам гребцов. Лодья Палицына с пятью десятками людей на борту подошла к Малому Кузову накануне, заложив большой обходной круг. Вспомнивший былое ремесло монах-свеянин и кормщик-помор подвели судно к той стороне острова, что смотрела на Кемь. Развалины свейского укрепления были на другом берегу, за островной горой более полсотни саженей ввысь. Высланные на гору лазутчики вернулись перед полуночью. Тот же час на островную высоту, сторожась и безмолвствуя, полезла дружина, отягощенная пушечными стволами и станинами, ядрами, пороховым зельем, стрелецкими пищалями. Задолго до утренних красок на ровном месте склона встали четыре пушки, нацеленные на береговой вражий стан и галеры в мелком заливе.

Аверкий дал людям час на отдых, выставил дозорных. Внизу у варягов было неспокойно, шумно, так что велел смотреть в оба. Сам прилег на мху у двух больших валунов, стоящих один на другом. Отяжелевшая голова утягивала в сон, но дрема вмиг слетела, когда из-за камней шагнула дикая девка. Как в прошлый раз, она села рядом на колени, наклонила голову, с бабьим любопытством рассматривала его.

— Знаю про твою беду, — первой заговорила она, когда оба намолчались вдоволь, глядя друг на дружку. — Тебе плохо. Ты отчаялся. Ты гонишься за смертью.

— Что за глупая блажь, — возразил Аверкий, ничуть не желая, чтоб девка лезла в душу. Он приподнялся на своем ложе, упершись спиной в камень.

— Корабли чуди уйдут на всхожем солнце. Не преследуй их. Они поплывут к своей земле. А я жду тебя там, куда ты идешь. Ты привезешь и отдашь мне то, что хочу забрать у тебя. То, от чего случилось с тобой все плохое и злое.

— Что ты хочешь забрать? — нахмурился Палицын.

— Вот это. — Девка ткнула пальцем в кожаный кошель у него на поясе. — Что внутри. Она приносит несчастье твоему роду, потому что она моего племени, а не твоего.

— Я не верю тебе. Это искусная вещь, она не может принадлежать диким инородцам.

— Не веришь? — словно бы удивилась девка. — Но ты же развязал мои узелки. Ты видел ветер.

Нойда наклонилась, приблизив к нему серые, как холодное море, глаза. Они заглядывали внутрь него, как в окно.

— Почему не веришь?

— Верю, — через силу выдавил Аверкий. И добавил громче: — Верю тебе, Нойда.

Бездонные, как море, глаза стали еще ближе, закрыв собой все. Одной рукой он попытался расстегнуть кошель, желая тотчас отдать ей то, что просит. Но ее прохладная, как ночь, ладонь легла сверху.

— Позже. Когда ты придешь ко мне, я смогу взять.

Аверкий быстро и жадно схватил ее за плечи, приник губами, опрокинул наземь. Ее руки сильно и нежно гладили его голову, вползали за ворот рубахи на спине, щекотали до судорожного исступления. Она раскрылась для него как созревший цветок под утренним солнцем, впустила к себе как трудолюбивого шмеля, насытила его своим нектаром...

— Не уходи, Нойда, — попросил он. — Побудь еще немного.

— Почему зовешь меня так? — раздался в ответ тихий смех.