Чтение онлайн

– Чего вскочил-то? – слегка растерянно молвила жена, видимо не ожидавшая увидеть Лемеша в «боевом» облачении.

– Так волки же, и тебя нет, – ещё более растерянно молвил он, видя, что странная жена цела и не выглядит испуганной.

– Какие волки, нет там никаких волков, – ответила Утица, стараясь придать своему голосу обыденный тон. Она прошла мимо за занавеску, и Лемешу показалось, что он ощутил запах зверя и свежей крови, а ещё в колеблющемся свете зажжённых лучин заметил искорки слезинок в уголках карих очей лесной жены. Стараясь избавиться от нахлынувшей мешанины разных чувств и мыслей он, стоя около двери, несколько раз потряс головой, но это мало помогло, и тогда Лемеш вышел на двор.

От волнения он не чувствовал холода, ветер задувал с поля, луна то скрывалась в быстро летящих облаках, то снова зарывалась в их пушистые покровы. Опираясь на рогатину, сделал несколько шагов по двору. Затем проковылял вокруг своего жилища и большой землянки для скота, в любой миг ожидая нападения из-за угла или тёмного закутка пружинистого волчьего тела. Однако ничего не случилось, только чёрный пёс тявкнул для порядка, старательно глодая что-то у своего кубла. Лемеш увидел, что это свежее мясо.

– Что, охоронец, на охоту бегал, а тут волки шастают, того и гляди скотину порежут, а тебе… – Беззлобное поругивание пса оборвалось само собой. Совсем недалеко за хлевом он увидел множество больших волчьих следов и среди них отпечатки женских ног. Луна снова скрылась в облаках, потемнело, с поля побежала позёмка, поспешно, словно невольный соучастник, занося свежие следы. Ветер всё крепчал, а позёмка превращалась в метель. Когда в очередной раз луна вырвалась из пушистых объятий серебрящихся облаков, следы на снегу уже едва проступали. – А может, и не было никаких волчьих следов, привиделось в неверном лунном свете? – растерянно пробормотал огнищанин, переводя взгляд то на снег, то на глодающего кость своего лохматого пса. – Точно привиделось, в метель не мудрено собачий след за волчий принять, – махнул рукой огнищанин и поковылял к своей землянке, но толика сомнения и некого суеверного страха осталась, хоть он сам себе в том не признавался.

Стараясь не шуметь, спустился в тёплое нутро своего, ставшего теперь таким уютным, благодаря женской руке, жилища. Топор и нож заняли привычное место, тулуп повис на вбитом в стену деревянном колышке. Метель за прочными стенами завывала все громче и жалостливее. Под её привычное завывание и забылся сном окончательно запутавшийся в своих подозрениях огнищанин.

Снова потянулись короткие зимние дни, наполненные хлопотами по хозяйству и долгие вечера, когда они, занимаясь каждый своим делом, обменивались разговорами, исторгающими даже не слова, а собственную суть, и тогда забывалось всё: подозрения, суеверия и пустые человеческие придумки, мешающие общению двух изголодавшихся по нему душ.

Берёзовые скрепы были сняты, и Лемеш учился ходить уже без них, опираясь на свою добротно вырезанную рогатину. При ярком солнечном бокогрее уже начинало капать с крыши. Метели сменялись оттепелями, а потом опять нежданно налетала пурга, будто Зима-боярыня старалась при случае напомнить о своей силе и показать, что уходить она вовсе не собирается.

Утица на Буланом привезла часть дров из своих запасов, да и Лемеш уже сноровисто рубил ближайший валежник, так что теперь холода были не страшны.

В один из дней вернулся настоящий зимний мороз, совсем как в тот злополучный час, когда Лемеш покалечился. Но к вечеру погода изменилась: неожиданно потянул полуденник, быстро нагнал на только что ясное небо вначале лёгкие серые, а потом и тёмные тучи. Снег под ногами перестал скрипеть, как несмазанные петли двери у худого хозяина, а когда окончательно стемнело, в воздухе заплясали редкие, но большие и пушистые снежинки. Луна скрылась в мохнатых покрывалах, и только серебристые нити снегопада тянулись с небес на землю, развешивая повсюду кисейные кружева.

В эту ночь снова где-то совсем близко призывно выли волки, будто подпевая вою разыгравшегося к полуночи ветра. Но огнищанин уже попривык к таким «песням» и скоро задремал после хлопот по хозяйству.

Какой-то странный сон, когда за ним, ещё мальцом, гонится некто невидимый, но страшный, заставил огнищанина проснуться от собственного крика. Боясь, что разбудил Утицу, он тихо позвал её, но жена не ответила. «Спит крепко», – решил муж и прислушался, но не услышал её обычного тихого посапывания. Ещё послушал и осторожно встал. За занавеской никого не было. «Так уже было в прошлый раз, – успокоил себя Лемеш, – сейчас придёт». Но мгновения ожидания текли, а Утица не появлялась. Беспокойство всё сильнее охватывало Лемеша. Наконец, огнищанин встал и оделся, привычно прихватил топор и нож, всё время ожидая, что вот войдёт лесная жена и сурово молвит, что беспокоиться о ней нечего. Однако вот он уже под метельными порывами стоит подле своей землянки, а жены всё нет. Куда идти, где она может быть? Ветер всё выше наметает сугробы свежего снега. Со стороны леса опять послышался громкий вой. Лемеш вглядывался в ночные очертания своего подворья, – встревоженное сознание уже рисовало картины одна ужаснее другой, перед очами почти наяву замелькали оскаленные волчьи пасти… Уже не помня себя от тревожных мыслей, он побрёл через сугробы прямо на волчий зов к лесу. Зачем он это сделал, и чем мог помочь несчастной жене, огнищанин не думал, он ни о чём сейчас не мог спокойно думать, она исчезла – и нужно было что-то делать, и он шёл, иногда проваливаясь почти по пояс в сугробы, вцепившись в деревянную рукоять топора. Ветер дул одесную, снег стегал чело и открытую часть лика, впереди сквозь круговерть метели неясно обрисовалась большая старая сосна, как одинокий дозорный перед тёмной громадой лесной чащи. Дойдя до неё, огнищанин остановился, чтобы перевести дыхание, он давно не хаживал с рогатиной на такое расстояние, но боли в сломанной ноге не чуял, кажется, он вообще перестал что-либо чувствовать. Ветер вдруг ослабел на какое-то время, будто решил отдохнуть перед новым зарядом снега. В этот миг даже луна вынырнула из своих облачных перин и залила ненадолго всё холодным серебристым светом, – и пляску снежной кутерьмы, и свежие сугробы, простеленные по уже кое-где потемневшему от недавних оттепелей насту.

То, что увидел в следующее мгновение огнищанин, обездвижило его и сделало на какое-то время немым. На небольшом холме у края леса сидела на высоком пне Утица, рядом с ней стояла большая волчица, которую жена поглаживала по голове и загривку, а ошую у её ног, словно домашний пёс, сидел матёрый волк. Напротив стояли два подъярка, внимательно глядя на старших, лишь иногда немного повизгивая и склоняя набок лобастые головы. Жена и волчица поглядели друг другу в очи, и волчица взвыла коротко и повелительно. Матёрый волк подошёл к подъяркам и они, будто обсуждая что-то, принялись тыкаться друг с другом носами. Утица встала с пня, на котором сидела, обняла волчицу, погладила за ухом матёрого и потрепала по холкам подъярков. Матёрый негромко не то рыкнул, не то как-то странно тявкнул, и один из подъярков, отойдя в сторону, вытащил из-под куста что-то большое и тёмное, крепче схватив зубами, поволок по снегу, затрусив вслед за женой, которая, махнув волкам рукой, пошла быстрой своей походкой к жилищу. Лемеш сполз по сосновому стволу, ноги его подкосились, когда Утица и волк прошли мимо него шагах в тридцати. Волк не услышал его запаха, потому что шли они с Утицей со стороны ветра. Жена и волк быстро скрылись в сумраке метельной ночи, облака снова поглотили полную луну, а метель завыла, закружила с новой силой, как будто специально дала огнищанину возможность увидеть сокровенное, и снова задёрнула вьюжную занавеску. Непроглядная метельная ночь опять поглотила всё вокруг, и в пяти шагах ничего уже было не различить. Поражённый только что увиденным, огнищанин всё сидел под сосной, ошеломлённый и растерянный. Из темноты вынырнуло нечто большое и тёмное и, радостно тявкнув, бросилось к нему. Это был его пёс, он первым делом облизал лик своего всё ещё неподвижного хозяина и с громким лаем стал тянуть его за полу тулупа, понуждая встать и идти домой.

Когда он вернулся в землянку, встревоженная Утица встретила его у ступенек. Он глядел ей в очи и молчал, не слыша её взволнованных вопросов о том, куда он пропал среди ночи. Она тоже взволновалась, понимая и чувствуя, что произошло нечто, но пока не могла точно понять, что именно.

– Скажи, Утица, ты оборотень? Не бойся, я никому не скажу, ты же мне жизнь спасла, из нави вытащила, скажи правду! Я видел тебя с волками, ты на пне сидела, а рядом волчица и матёрый волк… – голос огнищанина был хриплым и чужим, как в тот раз, когда его замерзающего тормошила и растирала снегом Утица.

Лесная жительница ничего не молвила в ответ, зато так на него поглядела, как могут смотреть только жёны, тогда человек чувствует себя не то младенцем, не то убогим или ещё того хуже. Обычно мужи от такого взгляда вначале не могут найти слов, а потом вспыхивают, как сухой хворост на горячих углях. То же случилось и с огнищанином. Он некоторое время моргал очами под невыносимым женским взглядом, а потом сразу сорвался на крик:

– Отчего ты на меня глядишь, как на умалишённого или как на дитя неразумное, я же тебя спросил, я видел, как ты и волки, я…

– Тебе уже шесть десятков скоро будет, а ты, как тот малец, всё в сказки веришь? – Наконец сжалилась над ним Утица. – Как мне на тебя глядеть, – вдруг тоже перешла она почти на крик, – коли у тебя ум мужской есть, а сердца нет. Вот возьму сейчас, оборочусь волчицей и разорву тебя, бестолкового, в клочья! – Она отошла вглубь жилища и скрылась за своей занавеской.

Вскоре оттуда послышались непонятные звуки, словно кто пил и давился водой, перемежая глотки шумными вздохами.

Лемеш позвал, но звуки только усилились.